Поводок

Это вообще не про власть, это — про свободу. Так Дипломатор говорил, и Антон так тоже говорит. Они двоятся, как отражения в стеклопакете, но в некоторых точках сходятся.

Чересчур — правильное, ласковое чересчур. Ноги дрожат так крупно, будто в них расшатываются какие-то штыри и крепежи, и мгновенная боль остается в мозгу раскидистой пульсацией, пока не успокаивается, как качание маятника, как сердцебиение. Остается тепло — кипяченое, вспененное, радостное. Антон кусает подушку так, что десны ноют, и ткань противным сухим скрипом проезжается по зубам, только до этого дела никакого нет. Хочется плакать от четкого, яростного ощущения реальности, боли, жизни — но получается только упрямо, широко и совершенно искренне улыбаться в подушку. Вспышка. Щелчок слэппера о кожу. Короткий, высокий, задушенный пухом вскрик, от которого из груди будто вылетает что-то темное, страшное, злое, чтобы больше никогда не вернуться. Мыслится просторно и свежо. Кажется, что смерти нет. Тело непроизвольно содрогается, и тепло окропляет кожу мурашками, капельками, чтобы в следующую секунду широко разлиться внутри.

Голова поднимается медленно, аккуратно — сначала на шее предупредительно дрожит мягкая кожа ошейника, а дальше, когда уже начинает тянуть — Антон сам догадывается, выпускает подушку, поднимает подбородок над ее мятым, мокрым боком.

— Все хорошо? — шепотом, и рукой по щеке, круглыми подушечками пальцев по чуть отросшей ее колючести.

Антон приподнимает голову еще сильнее, чтобы не пережимало голосовые связки, и все равно плохо узнает свой голос — сейчас, когда голова откинута назад, он низкий, открытый, едва управляемый.

— Как невесомость.

— Это как?

— Будто так хорошо не было никогда в жизни.

— Точно? Посмотри на меня.

Женя гладит по щеке, будто эта щека — самое ценное, что когда-либо было в его руках, и Антон ловит его пальцы зубами, мокрыми-мокрыми губами, целует часто и неряшливо. Распахивает веки, чтобы тут же зажмуриться от яркого света, зеленоватого в привыкших к темноте глазах.

— Ты в порядке? — переспрашивает Женя, спокойно подставляя под поцелуи тыльную сторону ладони.

Звезды исчезают — остается квартира, унизанное светом окно с белым небесным кусочком, Женя в тонком, закатавшемся, но ужасно приятном на ощупь домашнем свитере. Антона все еще колотит, и кажется, будто дышать реальным миром он выплыл из-под воды.

— Продолжай, пожалуйста, — выдавливает Антон, резко погружаясь в едкий, кислый до зубной боли и сладкий до зубной боли стыд. Тот вид непознаваемого в обычной жизни стыда, который можно ощутить только нависая над подушкой на поводке и пытаясь доказать своему парню (нет, ужасное слово — возможно, любви всей своей жизни), что боль вообще бывает по любви. Что эти звезды, эта кипяченая невесомость, это ощущение бескомпромиссного бессмертия, этот единственный способ хоть раз в жизни отпустить контроль и поставить знак равенства между пресловутыми либидо и мортидо — лучше, чем исповедь, чем терапия, чем все на свете.

Это все, конечно, про свободу, а не про власть. Про свободу от осточертевшей реальности, от времени, от себя — особенно когда внутри себя становится невыносимо. По сути, нет разницы: вот так вывернуть наизнанку все уязвимости на простынях, прыгнуть с парашютом или получить полицейской дубинкой, задыхаясь от бега так, будто в голове только воздух, — гормоны одни и те же. Но с Женей — как будто правильнее. Смысла как будто больше.

Детское, нежное, страшное, звонкое — Женя, едва касаясь, ведет рукой от чувствительного сгиба коленки вверх, по бедру, по ягодице, по пояснице и спине, чтобы зарыться пальцами в волосы на затылке и, повернув к себе Антоново лицо, поцеловать легко, одними губами, аккуратно останавливая чужие губы, готовые размазаться в поспешной, мокрой суете. Руки у Жени прохладные, как апрельский ветер, и Антон запоздало понимает, что шею его уже не держат. И губы прохладные, и Антону кажется, что так его не целовали никогда — так, будто он здесь весь нужен, целиком, со всеми своими непростительными ошибками, с нелепыми страхами, с непобедимым эгоизмом и прочими ненавистными самому Антону чертями его сознания.

А потом Женя шепчет, уворачиваясь от продолжения поцелуя:

— Только хватит есть подушку. У тебя же хороший звукоизол.

И Антон, потерявшись от осознания, что Женя вообще может что-то такое сказать, отвечает невпопад — потому что это никогда не звучит уместно:

— Я люблю тебя.

И говорить легко. И любить. И жить чуть больше, чем обычно, хочется.

— Я тебя тоже. Не боишься, что синяки останутся?

— Пусть остаются, — урчит Антон, вплавившись в подушку.

Удар хлестко проезжается по раздраженной коже, и Антон, громко выдохнув, оседает бедрами на простыню. Вздрагивает, чувствуя текстуру холодной ткани.

— Слишком больно?

— Все прекрасно. Я скажу, если что.

Слэппер мягко касается бедра, а потом исчезает — предвосхищая замах, Антон вздрагивает, и ложный, автоматически вырвавшийся писк приходится на второе такое же мягкое касание. Обманная стратегия, на которую тело реагирует как натренированное, условным рефлексом. Антон смеется — сам не знает от чего. Следующий удар — с замахом куда короче, чем предполагалось — ощущается остро, как шот водки. Антон чувствует — надо бы остановить — особенно учитывая, что последний звук похож скорее на скулеж или всхлип. Не получается. Еще две гулкие, увесистые вспышки, похожие на гром внутри, — а потом Женины волосы щекочут ухо.

— Прости. Я переживаю за тебя, — Женина рука гладит по спине, скатываясь до копчика и снова начиная с шеи, где от его движений тихонько звякает металлическая застежка. — И я бы остановился здесь.

— Не доверяешь мне?

Антону кажется, что он звучит жалко. Это его идея. Его ошейник, специально под эту идею заказанный и доставленный в черном непрозрачном пакете. Его дерьмо в голове, из-за которого хочется отпустить любой контроль, уничтожить если не себя, то какую-то свою часть, причем самым изощренным образом. Слэппер только Женин — смешно, что для самообороны.

— Я никогда этой штукой не пользовался. Ни в каких целях. И я правда боюсь, что перестараюсь.

Антон перекатывается на спину. Женино лицо близко, светится по контуру, смотрит обеспокоенно, но голодно. Все еще до одури хочется — если не слэппером по заднице, то вжаться Жене в грудь или шею, исцеловать все пальцы, обратиться в объятия, стать продолжением его руки, его жизни — потому что только с ним кажется, что больше никогда не будет больно, а если и будет — только так, по обоюдному согласию, восторженно, горячо, с эндорфином, растекающимся по мозгу, как сироп по подтаявшему мороженому.

— Тебе совсем не нравится?

— Мне… странно пока. Но мне нравишься ты. Это самое главное.

Хочется улыбаться — мир кажется юным и бесстрашным.

— Теперь мне придется как-то искупить свою вину. В следующий раз пробуем что-то из твоих фетишей. Что тебе нравится?

— Наручники?

Антон смеется — чуть севшим, сипловатым смехом.

— Профдеформация, получается. На мне?

— На тебе. У тебя иногда слишком загребущие руки.

Женя подтягивает за поводок, и от этого слитного, спокойного движения Антону хочется раствориться, расплескаться, разорваться на куски, рассеяться как свет. Пространство искрится — плевать уже и на саднящую от соприкосновения с простыней кожу, и на виноватую неловкость. Загребущими руками Антон обрамляет Женино лицо, как дорогую картину, — целует беспорядочно в губы, в нос, в лоб, в закрытые веки и чуть проступающую от смеха единственную ямочку на щеке, пока Женя не догадывается снять свой жутко приятный свитер в катышках.