Пост-пост-маскарад

Спани [19.03.2025]:

\***

...Ну наконец-то. На ходу сбрасывая с себя накидку и небрежно кидая её куда-то в сторону, Уилсон со звуком, напоминающим что-то среднее между вздохом старца и кряхтением умирающего, бросает своё тело на кухонный стул. От усталости ноги ноют настолько, что, кажется, сейчас и вовсе потеряют чувствительность, и тащиться до своей комнаты нет ни малейшего желания - по крайней мере, сейчас, - так что лис просто прикрывает глаза и откидывает голову назад. Чёртово беспомощное тело! 

После пробуждения и импровизированного завтрака (если его вообще можно было таковым назвать) они с Хегелем не стали медлить в тайге и практически сразу же отправились в путь. Долгий, практически без привалов и еды, не поспоришь, однако достойных причин для подобной реакции тела лис всё ещё не видел. Сколько времени он уже находится в этих местах? Полгода? Год? А он всё так и не может привыкнуть к тому, насколько разбитым и бессмысленным в результате оказался. Отвратительно. Хоть бы какая-никакая выносливость выработалась... Не то что бы Уилсону было с чем сравнивать это состояние, конечно! Но факт того, что он *неправилен*, ведь очевиден для любого здравомыслящего человека, верно?

Последняя мысль вдруг заставляет сознание лиса вновь вильнуть к *той самой* теории, что когда-то не оставляла его ни на минуту на протяжении недель, и в груди что-то слабо разгорается. Уилсон приоткрывает глаза и тихо хмыкает. Давно он её не вспоминал. А ведь, вероятно, он бы не сидел здесь сейчас таким...

Но, впрочем, лис спустя мгновение сомнений эту мысль подавляет. Бесполезно. Не сейчас. Сейчас - передышка. Перебежка. Кровать. Разговор с Хегелем - по ситуации. А там уже, вероятно, будет достаточно времени, чтобы хорошо подумать.

Верба [22.03.2025]:

Хегель плетётся следом, на ходу в очередной раз поправляя съехавшую сумку — он носит её практически с самого первого дня в этом мире, материал успел растрепаться. Придётся искать в деревне кожевника... Его настоящая сумка, прочная, зачарованная, со всем нажитым добром, лежит в карманном измерении, куда доступа пока нет.

Интересно, что там произошло за время его отсутствия…

Где-то между шагами слышится короткий удар ноги об ступеньку; лестница оказалась сильнее. Хегель с трудом удерживает равновесие. Если он сейчас упадёт или присядет отдохнуть, то сегодня уже не поднимется. Так и будет ночевать на крыльце. 

Элитриец вваливается в дом и захлопывает за собой дверь. Проходит пару шагов до кухонных шкафчиков, отыскивает там буханку хлеба и рубит её ножом напополам. Половину толкает на середину стола и садится на стул. 

У сумки рвётся ручка, и она падает на пол. Содержимое — последнее оставшееся зелье силы — с насмешливым звоном разбивается внутри. 

Хегель выдыхает что-то настолько уставшее и нечленораздельное, что даже заклинание перевода не справляется с расшифровкой фразы на привычный Уилсону язык. 

— Я так больше не могу, — он кладёт голову на стол и тихо смеётся, абсолютно безрадостно.

Альби [22.03.2025]:

Позвоночник как-то сам выгибается, приподнимая лопатки с жёсткого "матраса" из грубо обрезанной шерсти и засохшей травы. Кажется, он, сам того не заметив, задержал дыхание - выдох слишком резкий. Рука скользила по холодной коже вниз, кончики пальцев чётко вычерчивали контуры тела. От начала грудины до её конца, затем резкое падение. Бугорок, ещё один, снова падение. Кожа влажная, горячая... Отлично, неужели теперь ещё и жар. Объяснило бы странные сны.

С каких это пор у него такая гладкая кожа? Ни одного волоска. Зато мокрая, будто не вспотел, а только что из пруда.

Прерывистый вдох. Ноготь проходит по изгибу... чего? Нет, стой, откуда эта складка, почему вбок...

Лишь немного усилия - и рука погружается внутрь. Соскальзывает в клубок склизких лент и трубок. Сиаха дёрнулся, едва не подавившись. Ноготь задел тонкую кожицу и тут же отпрянул в секунде от полноценного повреждения, ещё сильнее волнуя другую сторону аккуратно упакованного в брюшину кома. Царапину едва заметишь снаружи, но ощущение, молнией пронзившее тело, пренеприятнейшее.

А ведь когда-то он думал, что пациента перед процедурой усыпляют только, чтобы тот лежал спокойно при первом разрезе.

Так. Аккуратно. Осторожно. Сейчас нельзя делать *никаких* резких движений, если не хочешь показать всему внешнему миру свой внутренний - в самом прямом смысле этого слова. Сглотнув - ради всего святого, оно движется вместе с горлом - Сиаха заставил руку замереть. И наконец, кроха за крохой, вверх, выпутывая из пульсирующих, до ужаса горячих внутренностей. Нет, нет, он знал, он знал, что живые существа очень тёплые внутри, что это просто *кожа, она как одежда, удерживает тепло, ведь именно поэтому мы называемся теплокровными, верно? Мы и создаём тепло, и удерживаем его, и поглощаем, и отдаём...*

Если это была попытка рационализации, то она ужасна. Мысли совершенно не о том. Давай, посмотри вниз, просто возьми и посмотри...

Действительно. От точки чуть ниже грудной клетки до самого большого таза, кожа попросту разошлась. Будто скотина, которую пытался раскрыть мясник-недоучка. Но кто, но - как? Откуда? Перед глазами мелькнул вид перепачканной в крови собственной руки. Тяжесть во всëм теле, холодный пол, сотни холодных игл... Неужели не сон? Неужели он...

Нет. Нет, нет, нет. Имя - Сиаха, 1496 года рождения, проживает по адресу... - это всë помнит, значит мыслит, значит живëт. Несмотря ни на что, края разреза запечатаны, органы целы, от потери крови не умрëт. Дома, укрыт, в покое... Единственный, кому гоблин хотя бы намекал на расположение своего (очень хотелось, чтобы) временного логова - тот крылатый, с прихвостнем-оборотнем. Неужели спас? Вариант с воскрешением Сиаха откинул сразу - даже его самые живоподобные мертвецы были холодны на ощупь и не имели пульса. А сердце гоблина сейчас стучало слишком уж быстро. Если ангел с холодными глазами всë же его спас, то он проделал огромную работу - убирать все осколки, залечивать столько тканей... Вот только эту самую огромную работу он сделал на отвали, раз даже не удосужился закрыть буквальную дыру. Вот и думай теперь, благодарить его или поносить. Поблагодарить, затем проклянуть, и снова поблагодарить. Да. Именно так. Шокированный разум Сиахи в упор игнорировал факт того, что Хегель попросту не смог бы протиснуться в гоблинову нору.

Но это всë потом. Сейчас - хоть как-то прикрыть свою слишком глубокую наготу. Сил даже на заговор нет, а значит - нитка с иголкой, где-то здесь должна быть нитка с иголкой...

Спани [1.04.2025]:

Бамс.

Внезапный звук стука и разбитого стекла, пожалуй, заставил бы Уилсона вздрогнуть пару дней назад, когда его мозг и мышцы не находились на грани отказа, но сейчас их не хватает даже на такой банальный рефлекс – или бессознательная часть его решила, что это по сравнению с более серьёзными проблемами не стоит его внимания. Так что Уилсон просто открывает глаза, думая о том, стоит ли рискнуть своей формой и переместить свои глаза ближе к щеке, чтобы не совершать лишних движений и при этом узнать, что только что произошло.

Мгновение размышлений о последствиях заставляют лиса отмести эту идею в сторону, и он поворачивается, уставившись на сумку, из-под которой к тому времени уже начало резво растекаться и впитываться в пол что-то красное. Кровь? К счастью, вряд ли. К несчастью – судя по всему, их последнее зелье силы.

Уилсон издаёт нервный смешок, переводя сочувствующий взгляд на совсем сдавшего Хегеля, в руке которого до сих пор зажато то, что осталось от злополучной ручки. Каковы вообще были шансы на то, что подобное недоразумение произойдёт именно в этот момент? Они явно прокляты. Лис это устало озвучивает.

Он не знает, что ещё говорить и в целом предпринимать в таких ситуациях – не лезть же обниматься опять? – так что он просто качает головой, поджав губы, и уже собирается вновь предаться небытию... Но что-то не позволяет ему это сделать. Какая-то странная мысль, засевшая в голове и не дающая ему покоя.

Уилсон вдруг осознаёт, поворачивается и вперивается в Хегеля своим тусклым взглядом.

– Что ты сказал? До того, что больше не можешь?

Верба [7.04.2025]:

Откуда-то с улицы прибегает белая волкоподобная тушка, видимо, услышавшая шум. Обычно Бирка встречает ещё на пороге, накидываясь на них со всем своим щенячьим восторгом и передними лапами опираясь на первого попавшегося из дуэта… Хегель не уверен, каким словом описать их с Уилсоном отношения. 

У него, конечно, есть варианты, но мысль о произнесении их вслух заставляет щёки гореть. 

Собака с настораживающей стремительностью приближается к луже от зелья, и Хегель, превозмогая себя и все вселенские законы, делает движение, чтобы осторожно её отодвинуть. Он гладит зверя по голове и в ответ получает облизанную руку. Такие проявления эмоций и любви не совсем привычны, но… нужды протестовать элитриец не чувствует. 

— Нет, мы ещё не готовы к Бирке под действием зелья силы… — он слегка фыркает. Пытается прикинуть, как с минимальными затратами энергии не дать собаке пораниться об осколки. Такого варианта нет, и придётся как-то заставлять себя встать и прибраться. 

Вот она, взрослая жизнь? Главным испытанием оказалось не беготня за тем-что-трогать-не-надо, не проклятие, а депрессия. 

Элитриец со вздохом прикрывает глаза. У него нет встроенного вечного двигателя, у него нет неисчерпаемого энтузиазма или железной силы воли. Но он тут крайний, и других вариантов попросту не предложено. Фу, ответственность. Какая отвратительная вещь. 

Хегель мысленно досчитывает до десяти, и на девятке встаёт. Удивительным образом метод приятной женщины из технологичного мира работает — надо будет заскочить к ней, поблагодарить. Он вытирает зелье сухой частью сумки, сгребает в неё же осколки и отправляет всё в утиль. 

Слишком много стекла за такой короткий срок. Слишком много. 

Вопрос Уилсона заставляет его моргнуть с недоумением: «да вроде всё весьма понятно». Может, компаньон не ожидал такое услышать? Обычно Хегель не злоупотребляет…

— А, ну… существуют… разные языки? — говорит элитриец, когда до него доходит осознание, что раньше лором он делился весьма неохотно.

Спани [8.06.2025]:

Вид вбегающей в дом Бирки сотворяет чудо: Уилсон, до этого мрачный и совершенно убитый, приподнимается и расплывается в усталой улыбке. Топот лап и нетерпеливое пыхтение тут же напоминают ему о том, что, вероятно, по приходе домой ему стоило в первую очередь проверить, сыта и здорова ли их собака – в конце-концов, изначально они не планировали задерживаться на маскараде так надолго! – но даже осознание очередной оплошности не портит радость от её появления в комнате. Он скучал.

Уилсон заставляет себя наклониться и протягивает руку вниз, с улыбкой потрёпывая Бирку по голове и позволяя ей облизать его ладонь.

«Привет, привет, хорошая собака...»

Он ведёт руку выше, чтобы почесать её за ушами, но та резво поворачивается, одаряет его руку ещё одним быстрым движением языка и отбегает, сначала подскакивая к Хегелю за таким же приветствием и затем направляясь в сторону красной лужи на полу. 

Уилсон хмурится и со вздохом предпринимает попытку остановить свою собаку, но Хегель, несмотря на собственную усталость, его опережает: лису остаётся лишь с уважением проводить его взглядом. Как же он хорош.

Когда же элитриец отвечает на его вопрос, Уилсон наклоняет голову и недоуменно приподнимает бровь. Разные языки?

Он знал, что Хегель, в отличие от него, до появления их всех в этом мире жил в других местах, но никогда не предполагал, что в каждом из них он разговаривал на разных языках. Конечно, теперь, когда он думает об этом, это звучит логично, но... Как тогда он...?

– В смысле, ты... знаешь их несколько? Ты в каждом своём новом мире учил новый?

Всё ещё хочется добраться до кровати и наконец забыться, но недоумение от несостыковок в словах товарища и любопытство пересиливают усталость.

Верба [9.06.2025]:

А он ведь знает! Он знает! Конечно, древний тегофлийский ещё не пригодился ни дома, давным-давно, ни в путешествиях… этот факт заставляет Хегеля на секунду отвести взгляд и вспомнить одну из причин, почему он всё таки здесь: спасался от незавидной участи остаться с красивой бумажкой об окончании университета, только на улице. 

Тогда он не хотел отказываться от мечты ни при каких условиях, но и прогнозы были неутешительными. В мире, где спрос на паровой двигатель раз в двадцать больше, чем на полностью переведённую летопись… Хегель мог бы разве что стать придворным мудрецом у какого-нибудь богатого изобретателя и развлекать его своим гуманитарным знанием. 

Побег не был таким уж импульсивным решением. Мотивов хватало. 

— Я использую заклинание-переводчик, и оно иногда сбоит, — отвечает Хегель. Смотрит на Бирку, запрыгнувшую на диван. Наглое создание. Прогонять он её, конечно же, не будет. 

— Но в целом полезная штука. Без неё было бы тяжело объясняться перед местными.

Обычно в мирах больше разумных цивилизаций, чем в этом… Уилсон был первым, с кем Хегель здесь смог выстроить диалог. Не жесты и возмущённые звуки, «пятнадцать изумрудов за яйца — это обдираловка!», а что-то обдуманное. Он и заклинание восстановил только в пещере, когда спасённый лис оказался с подвохом. 

— Если когда-нибудь пойдёшь со мной дальше, то… могу научить. Этому заклинанию, — Хегель складывает руки в замок и внимательно изучает хлебные крошки, как будто они являются чем-то интересным, — я не совсем понимаю внутренний механизм, но тут как с автоматонами… Не трогай, пока работает.

Спани [18.07.2025]:

– А-а...

Лис прикрывает глаза и, помедлив секунду, кивает сам себе. Ладно, это был ожидаемый ответ – стоило додуматься и самому. Заклинание.

– Понял.

Последовавшее за этим внезапное предложение Хегеля заставляет Уилсона ухмыльнуться с ноткой горечи. Ха. Учёный явно его переоценивает. Конечно, лис был бы рад научиться чему-то новому, особенно если бы его учителем стал Хегель, но его стылой полой оболочки едва ли хватает на хоть какие-то физические навыки, что уж говорить о магии. Когда-то он пытался колдовать, кажется? Но он не помнит, чтобы это дало ему что-то помимо переутомления и чувства разочарования. 

Эта идея обречена на провал.

Уилсон уже открывает пасть, собираясь озвучить Хегелю печальную новость, но кидает на него взгляд и осекается. Учёный не смотрит на него: он с деланной внимательностью изучает поверхность их стола и сжимает пальцы в замке, явно ожидая его ответа. Он... Хотел бы, чтобы это произошло? 

Уилсон представляет, как притворное спокойствие на лице Хегеля сменяется на плохо скрытое разочарование, и прижимает уши.

Так. 

Ну. В принципе, если посмотреть на ситуацию с другой стороны, кто знает, как всё сложится в будущем, верно? Нельзя знать наверняка, будет ли он в том же плачевном состоянии, что и сейчас. Да и в целом им нужно заканчивать разговор и идти отдыхать...

Так что Уилсон криво улыбается и кивает, опуская мелькнувшее в сознании желание переспросить насчёт автоматонов.

– Хорошо, конечно. Я только за.