Последняя снежинка

Пять лет спустя появления хаоса люди научились многому, но знание как убегающая река. Она льётся, задевая всё больше и больше ветвей на своём веку. Однако там, где ей суждено лишь замёрзнуть, все знания рушаться в осколках хрустального льда.

Натяжение и треск тетивы среди снежного хруста в горах северной части Неверделла. Охотник по имени Торзен смотрел сквозь ширму из ветвей заснеженных еловых иголок прямо в глаза своей жертвы.

Олень же был полностью спокоен. Мирно оглядываясь по сторонам, он тихонько двигался вдоль деревьев, совершенно не замечая жгучий взгляд, скользящий по всему его телу.

Лук жалобно стонал под силой Торзена. И вот-вот, когда животное остановилось там, где нужно охотнику, стрела взмыла в воздух. Сквозь арки, веток, кольца из снежинок и волны ветра оно пронзило животное, а то, подобно ледяной скульптуре, застыло, запирая стрелу в своём морозном теле.

Животные стали приспосабливаться к хаосу в их телах. Он производил след из эволюции, изменяя их способности к выживанию. Так, даже на охоте не всегда можно было предугадать ход их действий, а уж тем более что могло произойти после удачного выстрела.

Снежные половицы тут же стали прогибаться под крепкими ногами Торзена. Он был мастером своего дела, и даже когда животные показывали ему новые трюки, он всегда мог изловчиться и подстроиться под их необычные способности.

Не успел мужчина пробежать и пары шагов, как из-за деревьев выскочила стая оленей, которую, словно предугадывая, он обходил стороной и, слегка притаившись в своей заснеженной медвежьей шубе, ждал нужного момента.

Он ждал отнюдь не того, чтобы напасть на них. В его груди билось стойкое сомнение насчёт их тел и того, из чего они состоят. Следы были наполнены узорами, как на заснеженных стеклах, а скрипящий звук при повороте их шей заставлял Торзена быть осторожнее, чем обычно.

Мужчина видел, как его стрела вонзилась в оленя, и он превратился в лёд. "Защитная реакция", - подумал он. "Но почему я не услышал, как приближается целая толпа из таких же животных?" Продолжал Торзен, вглядываясь в их необычные тела. Он прослеживал мелкий, но весьма различимый просвет льда на их шкуре.

"Вероятно, внутри них нет ни кожи, ни костей, они состоят льда". Торзен думал, нисколько не шевелясь в холодном снегу было очень тяжело сдерживать дрожь, но в самообладании, своими собственными эмоциями и своим телом ему не было равных, пока он не увидел маленького кролика, вышедшего перед стаей оленей.

Лицо Торзена побелело, как мел, и, скомкавшись в клубок, затыкая перчатками уши, он был готов к тому, что, по всем законам, явно не предвещала матушка природа.

Громогласный визг доносился из маленькой кроличьей тушки, разрывая идентичные ледяные отражения оленей в крошечные осколки, впивающиеся в кроны деревьев. Пока маленькое животное не разорвалось, окропив белоснежный снег узором из кровавых нитей, один только сгусток хаоса остался после этого невообразимо жестокого представления.

На взрыв маленького животного в унисон улетающих чёрных воронов, взмывших в небо. Шаг за шагом двигалось ужасающее чудище, прогибая снег под своим громоздким телом. Деревья так же боялись его, склоняясь перед тёмной аурой, что окружала замусоленную шкуру зверя.

Олень, скрещенный хаосом со своими собратьями, словно ужасный эксперимент безумного ученого, восставал из своего укрытия. Тело его было подобно человеческому, за исключением оленьей головы, рогов, которые объяли весь его рот, и шубы, сотканной из еловых игл, одна за другой воткнутых в его огрубевшую спину.

В руках этого существа был огромный тесак, сделанный из медвежьего хребта. "Вот тебе и пищевая цепочка", - Подумал Торзен, слегка усмехнувшись, и когда оно уже было рядом, в непосредственной близости от сгустка неторопливо восстанавливающегося кролика, Торзен сделал свой ход.

Снежный шлейф под грубой спиной мгновенно разорвался, а Торзен, тут же взяв копье, висевшие под его медвежьей шубой, метнул из всей ярости, что вливалась в ладонях свирепого охотника.

Чудовище тут же упало на колено, бездонный шлейф крови вырвался из его спины, а взгляд омрачился желанием уничтожить своего обидчика. Бросок копья был точным, но не смертельным. И почти добравшись до сгустка хаоса, наконечник лишь застрял в его немыслимо огромном слое рогов, что подобно вьющимся корням, прошедших сквозь рот оленя, защитило всё его тело, вытесняя копье обратно.

Судорожное движение этого монстра очень явно показывало взбешенность и ярость по отношению к увиденному перед своими глазами Торзену, который крепко держал топор в своей руке. В этот самый момент, когда мужчина уже вот-вот собирался напасть и сделать решающий замах в сторону зверя, он вытянул с пояса отрубленную голову своего собрата, что будто оживала и загоралась ярким светом.

Ослепительно яркие лучи света объяли Торзена, пока замыленные деревья медленно не стали проявляться перед мужчиной. Однако того монстра, что он встретил, след исчезал так же быстро, как и возвращалось зрение охотника.

"Вожак оленей и та странная голова на его поясе..." - Задумался Торзен, с отвращением вглядываясь в единственную тушку кролика, что восстанавливалась под его ногами.

"Олень, обладающий несколькими способностями… Это большая проблема", - Торзен всегда только думал. Это избавляло его от траты времени на бесполезное чесание языком и давало возможность сосредоточиться на охоте, но едва ли это было единственным фактором, не дающим ему сказать и слова. Он был немой ещё со времен, когда хаос не завладел всем миром. Его наградили безмолвием, с которым по сей день он считается только в своих мыслях.

Со временем люди привыкли, что королевства перемешала магия хаоса, некоторых переместило в неизвестные им земли, у других и вовсе перемещались целые города и леса. Но все до единого видели источник хаоса, огромную тёмную спираль в небе, исходящую из Неверделла. Один только он остался на месте, сотворив единый мир из других королевств.

Торзен двигался выше, далеко в гору, где должна была стоять его маленькая и неприметная хижина, укрытая большим количеством наложенных друг на друга ветвей. Он был сильно обеспокоен тем, что охота на крупную дичь заканчивалась поимкой лишь жалкого зайчишки, который вот-вот должен был восстановиться в состоянии оглушающего всех взрыва.

Хижина уже виднелась перед глазами мужчины. Словно терн из шиповских лезвий, она была завалена огромной толщей деревьев, мха и снежного одеяла. Одну только дверь открыть это было уже целым испытанием, а регенирующий заяц вот-вот мечтающий прервать упорство Торзена, сразу же затыкался еловой шишкой, что как кляп не давала ему вновь взорваться от невыносимого визга.

Дверь отворилась, кусочки наваливающейся снежной бури скользили внутрь, а очень тихий и слегка охрипший детский голосок спросил: - Папа... Это ты...? - В голосе чувствовалась сильная дрожь, словно каждое её слово менялось под призмой болезненного изнеможения.

Торзен сразу же вошел в гостевую. Потрепанные стены с облезлым рядом древесины, ковёр истоптанный так, что, казалось, по нему в одночасье пробежало стадо буйволов и маленький диван, на котором лежала его затухающая от боли дочь.

Пока весь мир познавал силу чудотворного восстановления, что даровала им магия хаоса, Торзен был один из немногих, кто видел суть всех вещей гораздо более глубже остальных.

Его маленькая дочка была чиста. В момент, когда хаос только проявлялся в мире, ей было всего семь лет, и её отец был искренне рад тому, что она не получила эту жуткую магию, насильно вливающуюся в тела каждого существа. Но разве тогда он знал, что ждало их впереди...? Нет!

Вечные сражения и встречи с опасными существами превратили их жизнь в настоящее выживание. Они боролись со сгустками хаоса, ворвавшимися в тела бедных животных, а Торзен сражался с самим собой в глубине души. В одиноком молчании он ощущал, как хаос зовёт его, просит использовать его силу, медленно восстанавливая жгучие раны.

Тиа, так звали дочь Торзена, не чувствовала внутри себя хаос, а значит, регенерация у неё была подобна обычному человеку, что смиренно смешивало её нежное тело с огрубевшей жестокостью этого мира.

Девочка лежала на маленькой кроватке с перевязанным глазом и отсутствием руки, а кожа, словно покрытая беленой, отдавала полусмертным оттенком. Одни лишь её сухие губы мягко произносили слова с полусознанием, глядя по сторонам.

- Па..па... - Слабенько, почти не ощутимо, говорила девочка, вглядываясь своим помутневшим глазом в сторону скрипучей двери.

Торзен брал её за руку. Она была холодной, словно лёд, словно маленькая снежинка, тающая в обьятии хаоса, как песчинка, ускользающая из рук, она иссякала на глазах.

Мысли Торзена были только об одном: "Почему же она, а не я!", "Почему моя девочка страдает, а я заперт в этом бесконечном проклятии?"

Для кого-то хаос был проклятием, для кого-то стал истинным благословением, а кто-то и вовсе метался подобно Торзену в ловушке, устроенной этим миром. Он подозревал, что его дочка так и никогда не сможет оправиться от терзающих её ран и проживёт свои последние дни в ужасных болях и тёмных кошмарах.

"Что-то слишком шумно на улице", - Подумал Торзен, прислушиваясь, как ветви деревьев ломкими хлопками побуждали мужчину брать Тию на руки и пятится от двери как можно дальше.

Девочка лишь крепко прижималась к груди своего отца, а он недвижимо ждал, вглядываясь в то, как снег на входной двери осыпался под тяжёлыми шагами снаружи, но его рука машинально тянулась к топору, уже заведомо ожидая что-то неприятное.

Шаги усиливались и дополнялись лёгким, почти не ощутимым постукиванием по крыше. Мысли Торзена были завалены лишь одним: "Мы в ловушке". Ощущая напряжение и нечто зловещее, окружающие их дом. Он был готов ко всему, лишь бы с его дорогой дочкой ничего не произошло.

- Папочка... Мне страшно... - Тихонько прошептала Тиа, услышав, как что-то шкряболо по стене, вызывая тонкий, но от того очень пронизывающий до костей треск.

Торзен взял девочку, слегка приложив свою грубую и помятую ладонь к её рту, акцентируя внимание на том, что нужно быть как можно тише. И тут вместе с их затишьем в доме снаружи всё так же намертво застыло, словно каждый звук с нетерпением вслушивался в их тишину, объятую страхом и тревогой.

В одно мгновение крыша прогнулась под тяжелым лезвием чудовища. Пыль поднялась так же резко, как и Торзен, подхватив свою дочь, и направился в сторону двери, минуя разбитые обломки мебели, с треском впивающиеся в деревянные стены.

Не успели они выбежать наружу, как в слитом рёве чудовища что-то словно копьем вонзилось в спину мужчине, в один миг опрокидывая его на колено. - Папа! - Выкрикнула девочка вжавшись в плечи мужчины - Однако охотник не стал долго прохлождаться и, вжимая всю свою боль между колотящимися зубами, встал обратно на ноги. Но дорога из крови, выплеснувшаяся на белоснежную землю, так или иначе связывала их судьбу с судьбой этого ужасного лесного чудовища.

Торзен нёс свою дочь укрывая от бурана из снежных игл, которые своей остротой лишь ещё больше пронзали рану, открывающуюся при тряске от стремительного побега.

- Остановись Папа... Я перевяжу твои раны... - Тревожно говорила Тиа, видя, как тяжёлые капли пота сливались с глубокой отдышкой и яростным оскалом Торзена.

"Глупенькая моя, у меня то всё заживёт, а вот ты", - Опечаленно вглядывался он в маленькие глаза девочки, поглаживая её по голове, оперевшись об дерево своей окровавленной раной "Добрая и бедная, сама уже изнемогаешь, а помочь всё равно хочешь..."

Небольшая передышка в лесу дала возможность Торзену слегка поразмыслить, пока Тиа была искренне уверена, что небольшой моток бинта сможет заглушить боль в лице мужчины.

"Как же он меня выследил...", "Вошёл в дом с крыши и атаковал из-за спины, будто умеет планировать наперед... Или же он так мстит..." Пока Торзен думал, попутно строил рожицы и очищал все ненужные мысли, чтобы успокоить свою девочку, она очень старалась облегчить боль мужчины, бинтуя его кровоточащую спину. Однако вся боль была гораздо-гораздо глубже, чем маленький ребёнок мог себе представить.

"Вот неугомонный!" Рассердился Торзен, взяв под руку свою дорогую дочурку. Услышав, как снег по следам его крови стал продавливаться под тяжелыми копытами чудовища.

Торзен и Тиа тихонько вжались в дерево, а чудовище неспешно волокло за собой огромный тесак, осматриваясь по сторонам, пока тропинка из крови резко не остановилась.

Чудовище гневно зарычало, возвышая тембр всего страха, что проливался по крови героев, и, резко достав с пояса одну из отрубленных голов своих оленьих собратьев, окунул лес в объятия своего немыслимо ужасающего крика, сжигающего рога внутри всего тела и возвышающего яркое белоснежное пламя над головой. А перед ним словно в единогласном потоке гнева появлялись морозные лезвия, один за другим пронзающие древесных старцев, в поисках спрятавшихся отца и дочь.

Не оставив героям даже малейшей возможности, чтобы спрятаться, чудовище увидело убегающего и отбивающего своим топором ледяные лезвия мужчину. Зацепив тесак в еловые иглы на спине, встав на четвереньки, оно пустилось за ними в погоню.

Снежные ухабы, перевязанные в корнях деревьев, заставляли Торзена замедляться в выборе более правильного пути. Однако чудовище, что преследовало их, было, как рыба в воде, всё больше и больше нагоняя ослабевший шаг мужчины. Столкновения было не избежать, девочку отбросило вниз по холму, а мужчину пронесло вперёд, выгибая его ноги в обратную для человеческого тела сторону.

У Торзена было головокружение. Единственное, что он мог различить в этот момент, так это невыносимо растягивающуюся боль в сломанных ногах и почти стеклянный треск стаи ледяных оленей, двигающихся вокруг Торзена, как вихрь стервятников перед своей добычей.

"Тиа...дочь моя..." Мысли мужчины были забиты только одним, а из головы сочилась кровь, отчаянно выливаясь на белоснежную землю.

Оленей было очень много. Словно само чудовище благодаря своей цепочке из отобранных способностей вновь пыталось удивить уже не новыми копиями своего травоядного предшественника.

"Где он?", "Как же больно!" Мысли смешивались в голове, ноги были свернуты от одного удара, а вот копий становилось с каждой минутой лишь больше и больше.

"Ноги подождут, нужно понять, насколько близко он находится…", "Забудем про тех, кто бежит в десяти метрах и дальше от меня". "Чудовище перестало чувствовать опасность. Жертва ранена, а значит, нужно подойти как можно ближе… Так оно думает…" Торзен посмотрел на свой пояс и висящую на нём тушку зайца, что вот-вот откроет свои глаза. Слегка сместившись от дерева в сторону, мужчина продолжил наблюдать.

Руки Торзена дрожали, а лицо, будто одетое в маску сомнений, следило за тем, как один за другим олени двигаются по кругу, взбалтывая сердце в груди мужчины, словно ритуал над жертвой, где последователи ходили вокруг и стеклянным треском играли музыку, хоронящую последние мысли Торзена.

Остановившись, все олени повернулись в сторону охотника. Их кошмарные, почти недвижимые глаза старались обездвижить его дыхание, но Торзен не дрогнул. Самое важное, что сейчас имело значение, это безопасность его дочери.

Резко широко раскрывшаяся пасть одного из оленей вырвалась в сторону Торзена, а тот, вжав в клыках чудовища ручку от топора, протолкнул в его глотку вот-вот ожившего кролика. Вырвавшийся крик вместе с ледяными иглами не только разорвал чудище изнутри, но и задел Торзена, раскрашивая его телом последний шедевр ледяных глубин.

Хаос может быть проклятием, может быть благословением, но для кого-то это ловушка, вечно восстанавливающая тело, дающая силу, а без того и повод для бессмысленных смертей... Однако такое мелочное мышление может дать небольшую осечку.

Маленькая рученка девочки держала большой сгусток хаоса, принадлежащий чудовищу, и выпивала его, как сладостный сок, которому уже никогда не восстановить свой прежний облик... а Торзен, что всеми силами пытался защитить её от невзгод и сражался до последнего вздоха, был обречён распасться в перламутровой бури, огибающей детский плач…

- Па…пааааа!...