《Последняя гонка》часть 3.

Три недели спустя.

Шарль сидел в кабинете Фреда Вассера и смотрел на календарь, висевший на противоположной стене. Следующая гонка — через четыре дня. Сингапур. Трасса, где он всегда чувствовал себя уверенно. Трасса, где у него был шанс на подиум.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? — голос Фреда был спокойным, но в нём чувствовался металл. Руководитель Ferrari не привык, чтобы его пилоты отказывались от гонок. Особенно сейчас, когда борьба в чемпионате входила в решающую фазу.

— Понимаю, — ответил Шарль. Он сидел прямо, руки лежали на коленях. Внешне спокойный, но внутри всё кипело. — Я пропускаю Сингапур. И Сузуку тоже.

Фред снял очки и медленно потёр переносицу. Жест, который Шарль научился распознавать за годы работы с ним: босс пытался сдержать эмоции.

— Шарль, я уважаю твоё желание поддержать друга. Действительно уважаю. Но ты — пилот Ferrari. У тебя есть контракт. У тебя есть обязательства перед командой, перед тысячами людей, которые работают на нас, перед болельщиками по всему миру.

— Я знаю.

— Тогда объясни мне, — Фред поднял глаза. В них была не только злость — там была растерянность. Он не понимал. Как можно было променять гонки, скорость, адреналин на больничную палату и инвалидное кресло? — Почему? Почему ты это делаешь?

Шарль молчал несколько секунд. В голове проносились обрывки воспоминаний: Макс в палате, бледный, с пустыми глазами. Макс, который сказал «я не смогу ходить» так, будто объявлял о смерти. Макс, который впервые в жизни выглядел сломленным.

— Потому что если я сейчас уеду, он останется один, — наконец сказал Шарль. — А я не могу этого допустить.

Фред откинулся на спинку кресла.

— У него есть семья. Есть команда. Есть лучшие врачи.

— У него есть я, — перебил Шарль. — И этого достаточно.

В комнате повисла тишина. Такая же тяжёлая, как в тот день на трассе.

— Хорошо, — Фред надел очки. — Но знай: в Ferrari недовольны. Совет директоров уже звонил. Они требуют объяснений.

— Передайте им мои объяснения, — Шарль поднялся. — Макс Ферстаппен разбился, пытаясь обогнать меня. Он рисковал своей жизнью ради гонки. А теперь, когда его жизнь разбита вдребезги, я не брошу его ради следующей гонки. Это понятно?

Он не дождался ответа. Вышел из кабинета, чувствуя на спине взгляд Фреда — тяжёлый, осуждающий, но в глубине — понимающий.

В больнице Макса перевели из реанимации в обычную палату. Это считалось прогрессом. Врачи говорили о стабильном состоянии, о том, что операция прошла успешно, о долгой реабилитации.

Никто не говорил о том, что он никогда не встанет.

Шарль приезжал каждый день. Иногда по два раза. Он привозил фрукты, которые Макс не ел. Книги, которые Макс не читал. Новости из паддока, которые Макс не хотел слышать.

— Как там мой болид? — спросил Макс однажды. Голос был равнодушным, будто речь шла о чужой машине.

— Разбит, — коротко ответил Шарль. — Red Bull уже строит новый.

— Конечно, строят, — Макс усмехнулся горько. — Им нужен новый пилот. Передай, что я слышал про Ландо. Хороший выбор.

Шарль сжал челюсти. Ему хотелось кричать: «Не смей так говорить! Ты ещё вернёшься!» Но он знал, что эти слова только ранят. Ложная надежда хуже правды.

В день выписки Шарль приехал за ним сам. Больница встретила их привычной суетой: медсёстры заполняли бумаги, врачи давали последние инструкции, кто-то уже нёс вперёд инвалидное кресло.

Инвалидное кресло.

Шарль смотрел, как Макса усаживают в него. Как осторожно поправляют подушку под спиной. Как проверяют, удобно ли лежат ноги, которые больше никогда его не послушаются.

Макс сидел прямой, как струна. На лице — ни одной эмоции. Ни злости, ни боли, ни страха. Только пустота.

— Поехали, — сказал Шарль, берясь за ручки кресла.

— Я сам, — отрезал Макс. Его пальцы вцепились в колёса. Он сделал одно движение. Второе. Кресло проехало полметра и упёрлось в косяк.

Макс замер. Спина напряглась. Шарль видел, как дрожат его руки — не от усталости, от ярости.

— Макс…

— Я сказал — сам, — голос сорвался на рык.

Они стояли так несколько секунд. Врачи в коридоре замерли, чувствуя напряжение. Кто-то хотел подойти помочь, но Шарль качнул головой: не надо.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Давай попробуем ещё раз.

Макс медленно выдохнул. Снова взялся за колёса. Снова толкнул. Кресло выехало в коридор — криво, неловко, но выехало.

— Видишь? — улыбнулся Шарль, хотя внутри всё сжималось от боли. — Получается.

Макс не ответил.

Дом Макса в Монако оказался таким, каким Шарль его никогда не представлял. Светлая гостиная с панорамными окнами, вид на море, минималистичная мебель в скандинавском стиле. На стенах — фотографии гоночных трасс, шлем, подаренный Сенной, плакат старой «Формулы-1».

Но сейчас всё это выглядело чужим. Как музей, в котором закончилась экскурсия.

Шарль помог Максу пересесть в кресло, которое они заказали специально для дома — более удобное, с электрическим управлением. Макс молча нажал на джойстик. Кресло плавно двинулось к окну.

— Оставь меня, — сказал он, не оборачиваясь.

— Нет, — Шарль сел на диван. — Я остаюсь.

— Ты не понял. — Макс развернул кресло. В его глазах горело что-то опасное. — Оставь. Меня. В покое.

— Я слышал. Я сказал нет.

— Шарль! — Макс ударил ладонью по подлокотнику. Кресло дёрнулось. — Какого чёрта ты здесь делаешь?! У тебя есть гонки! У тебя есть карьера! Зачем ты тратишь на меня время?!

— Потому что я хочу, — спокойно ответил Шарль.

— Не нужна мне твоя жалость! — Макс почти кричал. Слова вырывались из него вместе с болью, которую он копил неделями. — Думаешь, если будешь сидеть здесь, смотреть на меня, как на сломанную куклу, я скажу «спасибо»? Думаешь, это мне поможет?

Шарль встал. Сделал шаг к нему.

— Я не жалею тебя, Макс.

— А что тогда? — Макс смотрел снизу вверх. В его глазах блестели слёзы, которых он не позволял себе. — Что ты здесь забыл?

— Тебя.

Тишина.

Макс отвернулся к окну. Плечи его дрожали. Шарль видел это и ничего не мог сделать. Только стоять рядом и ждать.

— Я никогда не смогу водить, — прошептал Макс. — Никогда. Ты понимаешь это слово? Нет. Ещё через пять лет. Ещё через десять. Мои ноги не будут работать никогда.

Шарль подошёл ближе. Опустился на корточки перед креслом.

— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросил он. — Я вижу того самого парня, который в Бразилии обогнал меня по внешней на мокрой трассе. Который в Абу-Даби держался до последнего круга, хотя резина была убита. Который отказывался сдаваться, когда все уже махнули рукой.

— Это было до.

— А что изменилось? — Шарль поймал его взгляд. — Ты всё ещё Макс Ферстаппен. Твои руки работают. Твоя голова работает. Твоё сердце… — он запнулся. — Твоё сердце работает. И этого достаточно.

— Достаточно для чего? — горько усмехнулся Макс. — Чтобы сидеть в этом кресле и смотреть, как ты выигрываешь гонки?

— Чтобы жить, — просто ответил Шарль. — Просто жить. А всё остальное придумаем.

Макс долго смотрел на него. Потом медленно протянул руку и сжал пальцы Шарля. Сильно. Почти до боли.

— Ты идиот, — прошептал он.

— Я знаю, — Шарль улыбнулся. — Но ты тоже.

Дни превратились в недели. Шарль переехал к Максу — не потому, что его просили, а потому что иначе не мог. Он спал на диване в гостиной, готовил завтраки, которые Макс почти не ел, и учился быть сильным, когда внутри всё разрывалось на части.

Первое время было тяжело. Невыносимо тяжело.

Макс огрызался на каждый чих. Он злился, когда Шарль пытался помочь ему с креслом. Он кричал, когда Шарль поднимал упавшую ложку. Он ненавидел то, что стал обузой — и вымещал эту ненависть на единственном человеке, который остался рядом.

—Ты не моя сиделка! — орал он однажды вечером. — Убирайся к своей Ferrari!

— Я никуда не уйду, — терпеливо отвечал Шарль, хотя внутри всё кипело.

— Почему?! — Макс швырнул в стену пульт от телевизора. Тот разлетелся на куски. — Что тебе нужно от меня?!

— Ты.

Тот же ответ. Каждый раз. И каждый раз Макс смотрел на него так, будто слышал эти слова впервые.

А по ночам, когда темнота укрывала дом и можно было не притворяться, Шарль слышал тихие всхлипывания из спальни. Макс плакал. Плакал так, как никогда не позволил бы себе при свете дня. И Шарль сидел в гостиной, зажимал рот рукой и плакал вместе с ним.

Сингапур прошёл без него.

Карлос занял четвёртое место. Ferrari потеряла очки в чемпионате. Фред звонил каждый день, но Шарль сбрасывал вызовы.

Пресса писала: «Леклер жертвует карьерой ради Ферстаппена?» Твиттер взрывался теориями. Кто-то называл их дружбой, кто-то — чем-то большим. Шарлю было всё равно.

Единственное, что имело значение, — это человек в инвалидном кресле, который учился жить заново.

Медленно, шаг за шагом. Точнее — сантиметр за сантиметром.

Шарль купил приставку , игровую , не про что-то ещё а именно про гонки , не для себя.

— Зачем? — спросил голландец.

— Чтобы я мог сказать, что объехал тебя даже здесь, — улыбнулся Шарль.

Макс не улыбнулся в ответ. Но через три дня, когда Леклеп вернулся из магазина, он уже сидел перед экраном. Пальцы лежали на джойстике.Глаза смотрели на виртуальную трассу в Монце.

— Ну что, — сказал Макс не оборачиваясь, — готов проиграть?

Шарль почувствовал, как по спине пробежали мурашки. В этом голосе — насмешливом, дерзком, живом — он снова услышал того Макса. Того, кто не сдавался никогда.

— Мечтай, — ответил он и сел рядом.

Они играли до двух ночи. Макс выиграл семь гонок из десяти. Шарль — три. И когда на одиннадцатой их виртуальные болиды столкнулись в первом повороте, Макс впервые за долгое время рассмеялся.

— Ты специально это сделал!

— Я? Это ты меня подрезал!

— Это гоночный инцидент!

— Это ты козёл!

Они смеялись до слёз. И в этом смехе, таком простом и человеческом, было больше жизни, чем во всех гонках мира.

Прошёл месяц.

Макс научился сам передвигаться по дому. Он открывал двери, доставал еду из холодильника, ездил на лифте вниз, к морю. Он перестал кричать по ночам. Перестал швырять вещи.

Но внутри него всё ещё жила пустота.

Однажды вечером они сидели на балконе. Смотрели на огни Монако. Море было чёрным, небо — усыпанным звёздами.

— Ты должен вернуться, — сказал Макс.

Шарль повернулся к нему.

— Что?

— На гонки, — Макс говорил спокойно, без злости. Впервые без злости. — Ты не можешь сидеть здесь вечно. У тебя контракт. У тебя талант. Ты теряешь форму, я вижу.

— Макс…

— Дай закончить. — Он поднял руку. — Я не буду врать, что мне легко. Что я справлюсь. Я не справлюсь. Может быть, никогда не справлюсь. Но если ты останешься здесь из жалости — я возненавижу тебя. Слышишь? Я возненавижу тебя, Шарль.

Шарль смотрел на него. На этого упрямого, сломанного, бесконечно сильного человека.

— Это не жалость, — сказал он.

— А что?

Шарль не ответил. Просто взял его руку. Переплёл пальцы.

Макс замер. В его глазах промелькнуло что-то, чего Шарль никогда раньше не видел. Растерянность. Стыд. И надежда — маленькая, слабая, но живая.

— Я вернусь, — наконец сказал Шарль. — Через две недели. В Остин. Но с одним условием.

— С каким?

— Ты будешь смотреть каждую гонку. И после каждой будешь писать мне, где я накосячил.

Макс усмехнулся.

— Ты просишь критики? От меня?

— Я прошу тебя быть рядом, — тихо сказал Шарль. — Даже если не на трассе.

Тишина.

Море шумело внизу. Где-то далеко играла музыка.

— Договорились, — прошептал Макс.

Они сидели так до самого утра. Говорили ни о чём и обо всём. О гонках, которые уже не вернуть. О будущем, которого они оба боялись. О том, как страшно быть слабым. И о том, как важно, чтобы рядом кто-то был.

Когда солнце поднялось над морем, Шарль помог Максу заехать в комнату. Укрыл одеялом. Поцеловал в лоб — легко, почти невесомо.

— С возвращением, — сказал он.

— Куда? — сонно спросил Макс.

— Домой.

Через две недели Шарль сидел в кокпите болида Ferrari в Остине.

Трасса Америк гудела от тысяч голосов. Солнце палило немилосердно. Рядом, в боксах, суетились механики. Всё было как прежде. И ничего не было как прежде.

Перед стартом он достал телефон. Одно сообщение от Макса.

«Первый поворот — тормози раньше. Аспирин в бардачке. И… береги себя.»

Шарль улыбнулся. Надел шлем. Опустил защитное стекло.

Мотор зарычал. Мир сжался до трассы, до скорости, до красной черты, за которой начинается свобода.

Но впервые за долгое время Шарль знал: что бы ни случилось на этой трассе, дома его ждут.

И этого было достаточно.