Последний заказ

тынферстваны

романтика/студенты/от ненависти до любви

Глава 5

Он вёл его по городу, который для Тына был картой рабочих маршрутов, а для Ферствана - лабиринтом разочарований. Они шли молча, не касаясь друг друга, сохраняя дистанцию в полметра, которая казалась пропастью. Ферстван не оглядывался, боясь, что Тын передумает и свернёт в первый же переулок. Он вёл его на север, подальше от сияющего неона пляжной зоны, в район, где Паттайя сбрасывала туристический макияж и показывала своё обычное, рабочее лицо.

Они свернули в сеть узких улиц, где воздух густел от запаха жареного бекона, рыбного соуса и выхлопов старых мопедов. Наконец, Ферстван остановился перед неприметным заведением без вывески, с открытым фасадом, завешанным пластиковыми полосами от мух. Внутри горел тусклый свет, стояло несколько пластиковых столов и табуреток. Это был не ресторан, а раан ахаан там санг - «еда по заказу», куда заходят таксисты, рабочие со стройки и те, кому нужно быстро, дёшево и без изысков.

- Здесь, - сказал Ферстван и вошёл внутрь.

Тын последовал за ним, окинув взглядом обстановку с профессиональной критичностью бармена, но ничего не сказал. Они сели за угловой стол. Хозяйка, пожилая тайка в выцветшем фартуке, бросила на них беглый взгляд и, не задавая вопросов, принесла две бутылки ледяного «Чанг» и два мутных стакана.

Тишина здесь была другого качества. Не давящая тишина их вражды, а нейтральный, бытовой шум - стук ножей по разделочной доске, шипение масла на сковороде, приглушённый спор по телевизору, висящему в углу. Музыки не было.

Ферстван налил пиво. Пузырьки с шипением поднялись к краям стаканов.

- Я нашёл это место на второй неделе, - начал он, глядя на золотистую жидкость. - Когда понял, что не вынесу ещё одного дня фастфуда или туристических кафе с гринго-меню. Здесь… нормально.

Тын отхлебнул из своего стакана, поставил его с глухим стуком.

- Нормально, - повторил он без интонации. - Ты привёл меня в дешёвую забегаловку, чтобы поговорить о нормальности. Ирония.

- Я привёл тебя сюда, потому что здесь нет «Лотоса», - резко сказал Ферстван. - Нет твоей работы. Нет моей комнаты. Здесь просто едят.

Хозяйка принесла две тарелки: для Ферствана - пат тай, для Тына - он даже не заказывал - острый суп том ям кунг. Пахло лимонной травой, лаймом и чили. Тын посмотрел на тарелку, потом на Ферствана.

- Как ты знаешь, что я люблю том ям?

- Не знал. Угадал. Все любят том ям.

Они ели молча несколько минут. Еда была простая, но честная, обжигающе острая. И в этом совместном, почти ритуальном действии что-то начало таять. Неприязнь, может быть. Настороженность - определённо.

- Я не из Бангкока, - вдруг сказал Тын, не глядя на собеседника, ковыряя ложкой в супе. - Моя семья из Убонратчатхани. Рис, река, больше ничего. Я должен был или остаться там, или вырваться сюда и стать кем-то. Стать менеджером. В красивом отеле. Чтобы родители могли рассказать соседям. Чтобы сестра… - он оборвал, с силой сжав ложку. - «Лотос» был временным. Проклятым временным. А теперь и его нет.

- Почему ты тогда… защитил ту девушку? Знал же, чем это кончится.

- Потому что я устал, - тихо ответил Тын. Он поднял глаза, и в них была не ярость, а бесконечная, вымораживающая усталость. - Устал от этих пьяных рож, от их рук, от их денег, которые они считают пропуском на всё. Устал молчать. Твоя лекция стала последней каплей. Ты сказал вслух то, что я сам о себе думал каждый день - что я непрофессионал, что я ничего не стою. И я подумал: «А если я ничего не стою, то зачем я здесь терплю?» И когда этот ублюдок полез к официантке… я просто не смог. Не смог сделать ещё одну гадость в этой долгой цепи гадостей.

Ферстван слушал, и каждый его удар на лекции отзывался в нём теперь постыдным, болезненным эхом. Он думал, что бьёт по маске. А попал в живого, израненного человека под ней.

- Я не думал, что ты…

- Что я, что? Человек? - Тын усмехнулся горько. - Для тебя я был шумом. Помехой. И ты был прав. Я и был помехой. Своей собственной жизни.

- А для меня ты был просто… голосом из окна, - медленно сказал Ферстван. - Криком, который мешает спать. А потом - злым духом, который подбрасывает мусор. Я не видел тебя. Я видел проблему. Я приехал сюда найти что-то. Себя, наверное. Или смысл. Или просто передышку от… от всего. А попал в адскую духоту, в шум, в одиночество. И твой чек в ящике был… как подтверждение. Да, ты один. Да, всё против тебя. Да, даже сосед - твой враг.

Он замолчал. Тишина снова накрыла их, но теперь она была не враждебной. Она была тяжёлой, откровенной.

- Я скучаю по снегу, - неожиданно признался Ферстван, и это прозвучало так по-детски, так нелепо в этом тайском заведении, что Тын взглянул на него с искренним удивлением. - По тому, как он хрустит под ногами. По тому, как дома пахнет корицей и ёлкой. По тишине, которая бывает, когда идёт снег и всё звуки глохнут. Я думал, здесь будет тепло и ярко. А здесь… здесь просто жарко и громко. И так одиноко.

Тын долго смотрел на него, будто видя впервые.

- У нас в Убоне, - сказал он наконец, - есть сезон дождей. Ливни, смывающие всё. А потом наступает тишина. Воздух чистый, и пахнет мокрой землёй и цветами жасьмин. И тоже… тихо. Тише, чем где-либо. Я по этому скучаю.

Они смотрели друг на друга через стол, заваленный пустыми бутылками и тарелками. И в этот момент произошло странное: они увидели. Не врага. Не проблему. Не абстракцию. Они увидели друг в друге того же самого заложника - заложника обстоятельств, ожиданий, тоски по дому, который либо далеко, либо уже не существует. Их война была не чем иным, как отчаянной, уродливой попыткой выплеснуть наружу эту общую, томительную боль.

Ферстван вдруг рассмеялся. Коротко, с надрывом.

- Боже. Мы оба идиоты. Мы устроили войну из-за того, что нам обоим было хуже всех на свете.

На лице Тына дрогнуло что-то. Не улыбка. Что-то вроде сбивчивого, усталого признания.

- Да. Похоже на то.

Они допили пиво. Ферстван расплатился. Когда они вышли на улицу, уже стемнело. Фонари зажглись, но здесь они были тусклыми, жёлтыми, не неоновыми. Воздух стал чуть прохладнее.

Они шли обратно молча, но теперь молчание было другим. Оно было наполненным. Всеми несказанными словами, всей тяжестью понимания, которое свалилось на них за этот час.

Когда они свернули на пустынную улочку, ведущую к общежитиям, под одиноким, мигающим фонарём, Ферстван остановился.

- Ты… куда теперь?

Тын пожал плечами.

- Не знаю. Поищу другую работу. Может, грузчиком. Или мойщиком посуды. А потом… посмотрим.

Он выглядел потерянным. Таким же потерянным, каким чувствовал себя Ферстван все эти недели. И этот вид был невыносим.

Не думая, движимый тем же слепым импульсом, что заставил его привести Тына сюда, Ферстван шагнул вперёд. Он поднял руку и кончиками пальцев осторожно коснулся синяка под глазом Тына, того самого, что он получил сегодня утром.

- Болит?

Тын вздрогнул, но не отпрянул. Его глаза, тёмные и бездонные в свете фонаря, пристально смотрели на Ферствана. Потом он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, прикрыл ладонью руку Ферствана, прижимая её к своей щеке. Его кожа была горячей, шершавой у виска от недавно затянувшейся царапины. Он закрыл глаза.

Этот жест был больше, чем слово. Это была капитуляция. Сдача всех укреплений. Доверие, вырванное усталостью и отчаянием.

Ферстван замер. Он чувствовал под пальцами пульс, бивший у виска Тына. Быстро, неровно. Потом Тын открыл глаза. В них не было ни злобы, ни насмешки. Была только бесконечная усталость и что-то ещё… вопрос.

Ферстван не нашёл слов в ответ. Он нашёл действие. Он наклонился и коснулся губами его сломанных губ - осторожно, почти невесомо, в том месте, где засохла капля крови. Это был не поцелуй в привычном смысле. Это было - извинение и признание.

Тын замер на секунду, потом его рука скользнула с руки Ферствана на его шею, вцепилась в волосы на затылке. Он ответил - не нежностью, а жадной, отчаянной потребностью, как человек, нашедший в пустыне воду.

Их первый настоящий поцелуй был лишён изящества. Он был полон соли крови, горечи пива и той огромной, немой боли, которую они так долго носили в себе. Они целовались под мигающим фонарём, как два потерпевших кораблекрушение, цепляющихся друг за друга посреди бушующего океана.

Когда они наконец разъединились, дыхание сбилось, губы горели. Они стояли, лоб в лоб, не в силах выдержать взгляд друг друга.

Они не пошли в общежитие Тына. Они пошли в комнату Ферствана. Молча. Рука об руку, как будто боялись, что если отпустят, то всё это окажется сном, миражом.

И когда дверь закрылась, и их накрыла знакомая духота комнаты с видом на «Лотос», они не стали говорить. Слова кончились. Остались только руки, срывающие одежду, губы, ищущие кожу, и тихие, прерывистые стоны - не от страсти, а от облегчения. От того, что наконец-то можно было перестать воевать. Можно было просто чувствовать. Тепло другого тела. Сердцебиение. Дрожь. Их первая ночь была не романтикой. Она была разрядкой. Взрывом накопленного напряжения, тоски, гнева, одиночества. Они открывали друг в друге нежность, о существовании которой даже не подозревали, потому что сами давно забыли, что это такое.

Под утро, когда первый серый свет стал пробиваться сквозь жалюзи, Ферстван проснулся от того, что Тын, спавший, прижавшись к его спине, вдруг обнял его крепче и прошептал что-то на тайском, сонное и неразборчивое. Ферстван не понял слов, но понял интонацию. Это была не злоба. Не вызов. Это было что-то хрупкое и тёплое.

Он не ответил. Он просто накрыл руку Тына своей и снова закрыл глаза. Снаружи, где-то вдалеке, гудел город. Но в этой комнате, впервые за долгое время, была тишина.