Последний ужин

Последний ужин

Скальд всегда просыпался первым. Он лежал неподвижно, вслушиваясь в тихое дыхание Рэмиана, и думал, что в этом звуке заключён весь смысл его существования. За окном моросил ноябрьский дождь, но здесь, под тяжёлым одеялом, было тепло и безопасно.

Рэмиан пошевелился, и Скальд почувствовал, как холодные пальцы коснулись его груди — туда, где под кожей, словно испуганная птица, билось сердце.

— Оно сегодня бьётся особенно быстро, — прошептал Рэмиан, не открывая глаз. Его голос был мягким, почти ласковым. — Тебе снилось что-то волнующее?

Скальд промолчал. Ему снилась их первая совместная трапеза. Ему снился вкус.

Он повернул голову. Утончённые черты Рэмиана обжигали взгляд. Каждая частичка кожи выглядела, словно часть картины. Скальд провёл грубой ладонью по щеке Рэмиана. Холодные руки Скальда за секунды стали тёплыми. Глядя в тёмно-голубые глаза, он будто тонул в океане, захлёбываясь красотой.

— Ты опять смотришь на меня, как на икону, — Рэмиан слегка прищурился, и в уголках его губ затаилась усмешка. — Я всего лишь человек. Плоть и кости. Ничего божественного.

— Для меня — божественно, — голос Скальда звучал глухо, как будто слова приходилось выталкивать из груди. — Ты дал мне смысл. Ты дал мне… аппетит.

Рэмиан медленно открыл глаза. Его зрачки изучали лицо Скальда с тем самым выражением, которое невозможно было расшифровать до конца: любовь? голод? любопытство учёного, наблюдающего за лабораторной мышью?

— Аппетит, — повторил он, смакуя слово. — Красиво сказано. Ты становишься поэтом, мой дорогой Скальд. Раньше ты просто резал мясо. Теперь ты воспеваешь его.

Пауза. Дождь за окном усилился.

— Я помню ту ночь, — сказал Скальд. — Ты сказал, что хочешь меня. По-настоящему. Целиком. Я подумал, что это просто слова. Красивые словечки для красивой постели.

— А теперь?

Скальд накрыл его пальцы, всё ещё лежащие на своей груди, своей ладонью.

— Теперь я хочу, чтобы ты сдержал обещание.

Улыбка Рэмиана стала шире — но в глазах мелькнуло что-то, напоминающее печаль. Или предвкушение. Скальд никогда не умел различать эти два выражения на его лице.

— Всему своё время, — прошептал Рэмиан и, подавшись вперёд, коснулся губами его лба. — Но сегодня вечером… я приготовил для нас кое-что особенное.

Он откинул одеяло и поднялся с кровати — высокий, бледный, с выступающими лопатками, похожий на сломанного ангела. Скальд смотрел ему вслед и чувствовал, как сердце заходится в рёбрах — испуганная птица, предчувствовавшая клетку.

Рэмиан удалился из комнаты, оставляя лишь сладкий аромат духов, в которых смешивались запахи божественности и фруктов. Скальд откинул одеяло и встал с кровати. Он был полной противоположностью Рэмиана — высокий, широкоплечий, с грубыми руками. Отдалённо можно было подумать, что Скальд прибыл прямо из Греции. Он подошёл к письменному столу, на котором лежал дневник — первый подарок Рэмиана. Скальд сел за стол и открыл дневник. Несколько десятков страниц были исписаны полностью. Он перелистнул страницу и начал писать:

«Я не чудовище. Чудовища не любят. Они не просыпаются в три часа ночи, чтобы поправить одеяло на плечах спящего человека. Они не помнят наизусть родинки на чужой спине. Я помню. Я люблю. Именно поэтому я это делаю.

Мир назовёт нас монстрами. Мир не поймёт, что нет большей близости, чем та, к которой мы стремимся. Когда ты становишься мной. Когда граница между „я" и „ты" исчезает в реальности. В желудочном соке. В кровеносной системе.

Рэмиан называет это трансформацией. Говорит, что обычные люди довольствуются поцелуями, а мы идём до конца. Я верю ему. Я всегда ему верил.

Скоро настанет финальный ужин.

Мой последний ужин».

Скальд тщательно выводил каждую букву на бумаге, но, несмотря на это, буквы выходили острыми, словно лезвие ножа.

Закончив исповедь, Скальд отправился в ванную, где его ожидал Рэмиан.

Пар окутывал помещение плотной завесой. Зеркало запотело, и собственное отражение казалось размытым призраком. Рэмиан уже был в воде — голова откинута на бортик, мокрые светлые волосы струились по чёрному мрамору, словно лунный свет, пролитый в бездну. Его глаза были закрыты.

— Ты писал, — произнёс он, не открывая глаз. Это был не вопрос.

— От тебя ничего не скроешь, — Скальд скинул домашнюю рубашку и шагнул к ванне. Его тело с множеством татуировок напоминало расписанную скалу.

— Ты писал о финале.

Скальд замер на мгновение, затем опустился на колени у края ванны. Вода пахла лавандой и розмарином. Рэмиан всегда добавлял травы — говорил, что это очищает мысли.

— О нашем финале, — поправил Скальд.

Рэмиан открыл один глаз — тёмно-голубой, как вечернее море перед штормом.

— Ты боишься?

— Нет.

— Лжёшь, — губы Рэмиана тронула лёгкая улыбка. — Но это хорошо. Страх придаёт вкус.

Он поднял из воды мокрую руку и коснулся щеки Скальда. Капли потекли по грубой коже, спускаясь к шее.

— Залезай. Вода ещё тёплая.

Скальд подчинился. Ванна была достаточно большой для двоих, но он всё равно сел напротив, чтобы видеть лицо Рэмиана. Чтобы ничего не упустить. Их ноги переплелись под водой — грубые колени Скальда касались бледных бёдер Рэмиана.

— Сегодня вечером… — начал Скальд.

— Да. Сегодня. Я нашёл подходящего гостя.

— Кто он?

Рэмиан открыл оба глаза и посмотрел прямо на Скальда. В этом взгляде читалось что-то новое — не голод, не любопытство, а почти детское предвкушение.

— Молодой пианист. Одинокий, без семьи. Он играл в ресторане, где я вчера ужинал. У него тонкие пальцы и испуганный взгляд. Когда он коснулся клавиш, я сразу подумал о тебе.

— Обо мне?

— О том, как ты будешь разделывать эти пальцы. Фаланга за фалангой. Ты ведь сделаешь это красиво?

Скальд промолчал. Перед глазами всплыл образ: его собственные руки, покрытые кровью, и лицо Рэмиана, наблюдающего за процессом с выражением абсолютного счастья.

— Я сделаю всё для тебя, — сказал он наконец. — Всё, что я делаю, — для тебя.

Рэмиан подался вперёд. Вода колыхнулась, перелилась через край. Он оказался совсем близко — их лбы почти соприкасались.

— Я знаю, — прошептал он. — Именно поэтому ты и есть моё самое главное блюдо, Скальд. Не пианист. Не те несчастные, что были до него. Ты. Только ты. Самый преданный. Самый вкусный.

Скальд почувствовал, как сердце ударило в грудную клетку с такой силой, что, казалось, вода завибрировала в такт.

— Когда? — спросил он.

— Когда будешь готов.

— Я уже готов.

— Нет, — Рэмиан отстранился и снова лёг на бортик, закрывая глаза. — Ты ещё пишешь в дневнике о том, что ты не чудовище. Значит — не готов. Чудовище не оправдывается. Чудовище наслаждается.

Вода начала остывать.

— Но мы приближаемся, Скальд. С каждым ужином — всё ближе.

Скальд смотрел на Рэмиана и чувствовал, как каждая частичка его тела содрогается. Сердце билось так же быстро, но уже не от страха, а от возбуждения. Он чувствовал, как его щёки наливаются огнём. Он подался вперёд, расплёскивая остывшую воду. Его голова оказалась над Рэмианом. Скальд рывком наклонил голову и жадно впился в его губы. Они были тёплыми и пахли лавандой. Рэмиан не открывал глаз, но его ладонь легла на горячее лицо Скальда — не отталкивая, не притягивая, просто удерживая. С каждой секундой их поцелуй становился глубже, голоднее, и где-то на грани сознания Скальд понял: это тоже ритуал. Ещё одна трапеза, где неясно, кто едок, а кто блюдо. Спустя несколько секунд Скальд отстранился. Он облизал губы и взглянул на Рэмиана, который был уже с открытыми глазами.

— Это было великолепно, — прошептал Рэмиан, одаривая Скальда коротким поцелуем в губы.

Вода остыла окончательно. Рэмиан поднялся первым — капли стекали по его бледной коже, собираясь в ложбинке позвоночника. Он накинул халат и, не оборачиваясь, вышел из ванной. Скальд ещё несколько секунд сидел в тишине, глядя на подрагивающую гладь воды, а затем последовал за ним.

На кухне уже горел приглушённый свет. Кухня была достаточно большой по сравнению с остальными комнатами в их особняке. Вся мебель была тёмно-орехового цвета — Рэмиан говорил, что этот цвет напоминает ему о Скальде. Рэмиан зажигал свечи — три штуки в строгой последовательности: сначала крайнюю левую, затем центральную, затем правую. Скальд знал этот ритуал наизусть. Последовательность никогда не менялась.

— Сегодня ты достанешь особый набор, — произнёс Рэмиан, не оборачиваясь. Его голос звучал буднично, словно он просил подать соль.

Скальд подошёл к дубовому буфету и открыл нижний ящик — тот, что запирался на ключ. Внутри, на тёмном бархате, покоились инструменты. Скальд достал их по очереди, раскладывая на столешнице.

Нож для филе — узкий, гибкий, с костяной рукояткой. Им он делал первые надрезы.

Тесак — тяжёлый, квадратный. Для грубой работы.

Пила — мелкозубая, хирургическая. Рэмиан заказал её из Германии.

И наконец — маленький нож с загнутым лезвием. Для деликатных участков. Для пальцев.

— Хочешь узнать его имя? — спросил Рэмиан.

— Нет, — Скальд провёл пальцем по лезвию. Кожа сразу отозвалась тонкой красной полоской.

— И не нужно. Имена создают привязанность. А привязанность мешает работе.

Рэмиан наконец повернулся. Он держал в руках две тарелки из тонкого белого фарфора. Поставил их на стол — напротив друг друга.

— Он придёт в восемь. Я сказал, что мы коллекционируем редкие ноты. Что ты — мой дегустатор. Будешь пробовать блюда и описывать вкус.

— Какой вкус ты хочешь, чтобы я описал сегодня?

Рэмиан задумался. Подошёл к Скальду, взял его порезанный палец и, не сводя с него глаз, поднёс к губам. Слизнул каплю крови.

— Страх, — сказал он. — Опиши мне вкус страха.

Скальд смотрел на каплю крови на губе Рэмиана и чувствовал, как внутри разливается знакомое тепло. Предвкушение. Голод. Любовь.

Часы пробили восемь. С минуты на минуту должен появиться долгожданный гость. Рэмиан и Скальд обменялись взглядами.

— Не бойся. Просто будь собой, — Рэмиан провёл рукой по шее Скальда, заставляя мурашки пробегать по коже.

Скальд молча кивнул.

— Отправляйся на рабочее место, дорогой. Пианист не должен испугаться раньше времени.

Скальд покорно отправился поближе к холодильнику и плите.

Звонок разорвал тишину — долгий, мелодичный, как первый аккорд. Рэмиан подошёл к двери и открыл её. Холод мгновенно пробрался в дом вместе с сыростью. Молодой пианист был промокшим до нитки, капли с его плаща мелодично скатывались на пол.

— Проходите, господин, — голос Рэмиана, как всегда, был очень нежным.

— Благодарю вас, — ответил пианист с нотками восхищения от внешности Рэмиана.

Пианист был ниже Рэмиана, с идеальной осанкой, длинными пальцами. Его костюм подчёркивал худобу.

— Позвольте, — Рэмиан подошёл к пианисту и снял с его плеч промокший плащ, затем повесил его на вешалку.

Пианист с интересом наблюдал за каждым изящным движением Рэмиана.

— Пройдёмте за мной.

Рэмиан повёл пианиста в гостиную. На столе стояли тарелки, горели свечи. Огонёк от свечей отражался в глазах молодого пианиста. Рэмиан отодвинул деревянный стул и пригласил пианиста за стол.

— Мой дегустатор сейчас выйдет. Он у нас немного нелюдимый, но зато готовит божественно.

Скальд стоял у плиты, развернувшись к двери. Голос пианиста показался ему слишком юным, слишком беззащитным. Он протирал каждое лезвие по несколько раз, пока не услышал зов Рэмиана.

Скальд вышел из кухни и зашёл в гостиную. Свет от свечей лёг на его татуированные руки. Пианист повернул голову в его сторону и замер. Он впервые видел настолько огромного человека. Внушительные размеры Скальда напомнили пианисту воина Спарты.

— Добрый вечер, — голос пианиста слегка дрожал.

Скальд ответил кивком и сел за стол.

Взгляд пианиста был направлен на татуировки Скальда.

— Прошу прощения, господин, а откуда у вас столько татуировок? — пианист невольно подался вперёд.

В воздухе зависла неловкая пауза.

— Из юности. Многие татуировки связаны моей профессией.

— Кем работаете?

— Поваром.

От коротких ответов Скальда пианист съёжился. Рэмиан в это время разливал по бокалам белое сухое вино из Сан-Джиминьяно, которое он заказывал лично у винодела. Рэмиан поставил бокалы, наполненные вином, на стол, затем сел.

— Приступим, — он взял бокал и приподнял его вверх. — Выпьем за то, что мы все здесь собрались. За пищу, которую дарует нам жизнь. И за тех, кто готов её разделить.

Пианист вежливо улыбался, не понимая суть тоста. Скальд глотнул вина — свежий вкус расползался по горлу, оставляя после себя миндальную горчинку. Рэмиан пил мелкими глотками, наслаждаясь цитрусовыми нотками. После он заметил, что пальцы пианиста стали подрагивать. Он положил ладонь поверх рук пианиста.

— Не нервничайте. Всё идёт именно так, как должно, — уголки губ Рэмиана растянулись в улыбке.

Скальд сидел молча, но вдруг задал вопрос, не отрывая глаз от бокала:

— Вы когда-нибудь думали о том, как звучат ваши пальцы, когда их разбирают на части? — голос Скальда звучал тихо.

Пианист замер, глядя в глаза Рэмиану, который продолжал улыбаться.

— Мой дегустатор иногда слишком прямолинеен. Но он прав — это важный вопрос.

— Вы, должно быть, шутите. У вас очень своеобразный юмор, — пианист нервно посмеялся и отдёрнул руку из-под ладоней Рэмиана. — Пожалуй, мне пора, — он встал из-за стола.

— Ну что вы? Видите ли, мы здесь собрались не просто ради ужина. Мы собрались здесь ради вас, — Рэмиан бросил взгляд на Скальда, который уже встал из-за стола.

Пианист сделал шаг к выходу — и замер. Скальд стоял у двери. Он не хватал, не угрожал. Просто стоял, заполняя собой пространство, словно ожившая статуя. Свет свечей пробегал по его татуированным рукам, и пианисту на мгновение показалось, что чернильные узоры шевелятся.

— Пожалуйста… — голос пианиста сорвался на шёпот. — Я не знаю, кто вы, и мне не нужно знать. Клянусь, я никому ничего не скажу. У меня есть деньги. Не много, но…

— Деньги, — перебил его Рэмиан, пробуя это слово на вкус. — Деньги — это так скучно. Вы оскорбляете нас, господин пианист.

Он встал и подошёл к столу, где лежали инструменты. Провёл пальцем по рукоятке ножа для филе.

— Дело не в молчании и не в деньгах, — продолжал он. — Дело в том, что вы нам понравились. А всё, что нам нравится, мы… пробуем.

Пианист побелел. Его взгляд заметался между двумя хозяевами. Потом что-то мелькнуло в его глазах — не надежда, скорее отчаяние особого рода. Он сунул руку во внутренний карман пиджака.

Скальд напрягся. Но Рэмиан жестом остановил его.

В руке пианиста оказался складной нож — маленький, почти игрушечный, явно для самообороны. Лезвие дрожало вместе с пальцами. Рэмиан смотрел на нож. Потом на Скальда. И рассмеялся — искренне, легко, запрокинув голову.

— Он хочет играть! Скальд, ты видишь? У нашего гостя есть зубы.

Он сделал шаг к пианисту. Тот выставил нож перед собой, и лезвие едва коснулось груди Рэмиана.

— Вот так уже лучше, — прошептал Рэмиан, глядя в глаза пианисту с выражением абсолютного счастья. — Знаете, — произнёс он мягко, — это даже увлекательно. Обычно наши гости просто плачут и молят о пощаде. А у вас есть характер. Я это ценю.

Он поднял руку, останавливая Скальда. Тот замер в шаге от пианиста — достаточно близко, чтобы переломать ему кости одним движением, но неподвижный, как пёс, ожидающий команды.

— Я предлагаю вам сделку, господин пианист, — Рэмиан наклонил голову, и свет свечей заиграл в его светлых волосах. — Игра. Простая и честная. Вы раните одного из нас — меня или его, — и указал на Скальда. — Если кровь прольётся, вы уходите. Прямо сейчас. Мы открываем дверь и желаем вам доброй ночи.

Пианист облизал пересохшие губы. Его глаза метались — с Рэмиана на Скальда и обратно.

— Это… это правда?

— Я никогда не лгу за столом. За столом я предельно честен.

Скальд знал, что это ложь. Рэмиан лгал всегда — виртуозно, вдохновенно, с тем же изяществом, с каким разливал вино. Но пианист не знал. Пианист хватался за соломинку.

— Я… я могу выбрать?

— Разумеется. Выбор — это и есть суть игры.

Пианист перевёл взгляд на Скальда. Огромный, неподвижный, с руками, способными сломать шею как спичку. Затем — на Рэмиана. Утончённый, изящный, беззащитный на вид. Уравнение казалось простым.

Он сделал выпад в сторону Рэмиана — отчаянный, неуклюжий, совсем не похожий на движение человека, умеющего обращаться с оружием. Лезвие дёрнулось, целясь куда-то в плечо.

Скальд перехватил запястье на полпути.

Хруст. Нож выпал из разжавшихся пальцев и звякнул о паркет. Пианист тонко вскрикнул и мгновенно осёкся, глядя на Скальда. Рэмиан опустил голову и, глядя в глаза пианисту, произнёс:

— Господин пианист, ваша игра закончена, и, честно признаться, вы меня разочаровали, — на лице Рэмиана застыло грустное выражение. — Вы ведь даже не коснулись моего рукава.

Он подошёл к пианисту. Тот дрожал, прижатый к груди Скальда, неестественно вывернутая рука всё ещё была зажата в кулаке Скальда, словно в тисках.

— Вы знаете, в чём разница между мной и им? — он кивнул в сторону Скальда. — Я бы дал вам шанс. Крошечный, почти невидимый. Но шанс. А он — нет. Он устроен проще. Именно поэтому я его так люблю.

Рэмиан наклонился и поднял с пола складной нож. Повертел в пальцах, потрогал лезвие.

— Вы проиграли, господин пианист. Но не расстраивайтесь. Сейчас начнётся другая игра — гораздо более увлекательная.

Он перевёл взгляд на Скальда.

— За стол. Я хочу начать с пальцев. Правую руку — сохрани, она мне нужна для одного эксперимента. Левую — в твоём распоряжении.

Скальд кивнул. Он подхватил пианиста под локоть — почти бережно, как подвыпившего друга, — и повёл обратно к столу, на котором всё ещё стояли тарелки, бокалы и разложенные инструменты. Свечи успели оплыть на треть.

Пианист не сопротивлялся. Его ноги подкашивались, а глаза остекленели — он уже был не здесь. Возможно, в том ресторане, где накануне играл Шопена. Возможно, в детстве, перед первым выходом на сцену. В любом случае — не за этим столом.

Рэмиан сел напротив. Поднял бокал и посмотрел сквозь вино на огонь свечи.

— Скальд, будь добр, начинай. И помни: фаланга за фалангой. Не торопись. Сегодня у нас долгая ночь.

Скальд взял нож для филе. Лезвие блеснуло в свете свечей — тонкое, гибкое, с костяной рукояткой, потемневшей от времени и прикосновений. Он проверил заточку, коснувшись большим пальцем края лезвия, и удовлетворённо кивнул.

Пианист сидел, прижатый к спинке стула. Скальд не стал его привязывать — незачем. После хруста запястья гость обмяк, ушёл в себя, лишь грудная клетка вздымалась часто и мелко, как у загнанного зверька.

— Левую руку, — напомнил Рэмиан. Он сидел напротив, подперев подбородок ладонью, и наблюдал. В его глазах читалось спокойное, почти медитативное внимание.

Скальд взял пианиста за левое запястье и уложил его ладонь на стол — туда, где минуту назад стояла тарелка для хлеба. Пальцы пианиста рефлекторно сжались, побелели костяшки.

— Расслабьте руку, — произнёс Скальд. Это было сказано не с угрозой — скорее с профессиональной заботой, как говорит хирург перед уколом.

Пианист не ответил. Скальд надавил на сухожилие — пальцы разжались сами.

— Хорошо.

Первый надрез он сделал у основания мизинца — самого маленького, самого хрупкого. Лезвие вошло ровно, как в масло, и прошло вдоль сустава. Кровь выступила тёмными бусинами, побежала по ладони, закапала на белую скатерть. Пианист вздрогнул и издал звук — не крик, а выдох сквозь зубы, влажный и сорванный.

— Тсс, — прошептал Рэмиан. — Не отвлекай мастера.

Скальд работал методично. Отделил кожу, обнажил сустав, затем, взяв маленькую пилу, сделал точный распил. Звук был сухим, негромким — почти как ветка хрустнула под ногой. Мизинец отделился. Скальд аккуратно положил его на край тарелки, словно подавая закуску.

Пианист смотрел на свой палец с выражением полного, абсолютного неверия. Боль ещё не пришла — только шок, холодный и остекленевший.

— Продолжай, — голос Рэмиана стал тише, интимнее.

Безымянный палец. Средний. Указательный. С каждым распилом Скальд чувствовал, как его собственное дыхание выравнивается, как успокаивается сердце. Это было похоже на готовку — ту самую, из прошлой жизни, когда он стоял у плиты в дорогом ресторане и знал: каждое движение имеет значение. Только теперь гостем был не незнакомец за столиком у окна, а Рэмиан. Единственный зритель. Единственный судья.

Кровь пропитала скатерть и начала капать на пол — ритмично, как метроном. Скальд работал аккуратно, почти нежно. Ни одного лишнего движения. Ни одного задранного лоскута кожи.

Когда четвёртый палец лёг на тарелку, пианист наконец закричал — но крик вышел слабым, сдавленным, похожим на последнюю ноту сломанного инструмента. Рэмиан поморщился.

— Шумно.

Скальд понял без слов. Он взял чистое полотенце, свернул и вложил пианисту в рот. Крик превратился в глухое мычание.

— Спасибо, — кивнул Рэмиан. — Теперь — большой палец. На нём больше всего мяса.

Скальд посмотрел на оставшийся палец — толстый, крепкий, главный инструмент пианиста. Тот, которым он ударял по клавишам с особой силой. Он обхватил его у основания и сделал надрез глубже. Крови стало больше.

Рэмиан подался вперёд. Его дыхание участилось — Скальд чувствовал это спиной, кожей, каждым позвонком. Он знал этот ритм. Так Рэмиан дышал в постели, когда они были вдвоём.

— Достаточно, — произнёс Рэмиан, когда пятый палец отделился и лёг к остальным. — Остальное — потом. Сначала дегустация.

Он взял с тарелки мизинец — самый маленький, самый изящный — и поднёс к губам. Его зубы сомкнулись на суставе. Скальд смотрел, как Рэмиан жуёт — медленно, смакуя, с тем же выражением, с каким он пробовал вино. Кадык дёрнулся.

— Восхитительно, — прошептал Рэмиан, облизывая губы. — Ты превзошёл себя. Попробуй.

Он протянул Скальду безымянный палец. Их пальцы соприкоснулись, и Скальд почувствовал, как по телу пробежала дрожь — та самая, знакомая, от которой темнело в глазах.

Он поднёс палец ко рту. Вкус был солоноватым, с металлическим оттенком крови. Мясо оказалось нежным — молодой пианист, никаких жил, никакой грубости. Скальд разжевал и проглотил, не сводя глаз с Рэмиана.

— Ну? — спросил Рэмиан.

— Страх, — ответил Скальд. — На вкус как страх.

Рэмиан улыбнулся — широко, довольно, почти счастливо.

— Ты всё-таки стал поэтом, мой дорогой Скальд.

Пианист застонал сквозь кляп. Его левая рука превратилась в обрубок, но он всё ещё был в сознании — широко раскрытые глаза блестели от слёз. Скальд перевёл на него взгляд и не почувствовал ничего. Абсолютно ничего.

Рэмиан протянул руку через стол и коснулся щеки Скальда.

— А теперь главное блюдо, — произнёс он. — Я хочу его сердце.

Скальд замер с ножом в руках. Его взгляд медленно перешёл с пианиста на Рэмиана.

— Нет, я не буду этого делать, — глухо ответил Скальд.

Он ожидал разочарования в лице Рэмиана, но этого не произошло — наоборот, он засиял. Рэмиан обошёл стол, подошёл к Скальду и обхватил его лицо ладонями. Скальд наблюдал за тем, как с губ Рэмиана стекает кровь пианиста — она стекала по подбородку, переходя к шее. Восхитительно.

— Наконец-то, — шептал Рэмиан. — Я ждал, что ты это скажешь. Я знал, что ты созреешь. — Рэмиан прижался окровавленными губами к губам Скальда. Их поцелуй был глубоким, утоляющим голод. Скальд чувствовал железный вкус крови пианиста.

Пианист сидел неподвижно, его лицо было белым, как снег.

— Гость умирает. Проводи его, — сказал Рэмиан.

Скальд, прервав поцелуй, добил пианиста — быстро, без ритуала. Теперь — только они.

Скальд вернулся и опустился на колени перед Рэмианом. Он обхватил бёдра Рэмиана и смотрел ему прямо в глаза.

— Я готов. Забери моё сердце.

Рэмиан отошёл к дубовому буфету и открыл потайной ящик, в котором на бордовом бархате лежал нож средней длины с чёрной рукояткой. Особенный нож. Затем он вернулся к Скальду и опустился на колени.

Теперь они стояли друг напротив друга. Рэмиан долго смотрел на Скальда, осматривал каждую частичку его лица, любуясь напоследок. Рэмиан подался вперёд и прислонился губами к губам Скальда. Скальд почувствовал вкус металла на губах. Вкус своей крови. Рэмиан прикусил ему губу, а затем слизал кровь.

Рэмиан поднёс лезвие к груди Скальда. Он ввёл нож под рёбра — аккуратно, с такой же заботой, с которой Скальд разделывал пальцы пианиста. Скальд почувствовал обжигающий холод лезвия, а после — теплоту собственной крови. Она стекала на живот. Он не произнёс ни звука. Он смотрел Рэмиану в глаза. Скальд накрыл руки Рэмиана своими ладонями. Их пальцы сплелись на рукоятке.

— Закончим вместе, — хрипло сказал Скальд.

Рэмиан смотрел на Скальда, и впервые в его взгляде был не голод, не контроль, а что-то похожее на благословение. Ладони Скальда стали холодными, хватка ослабла. Перед Рэмианом застыл влюблённый взгляд Скальда. Он работал молча, а когда закончил, поднёс сердце к губам и съел его. В тишине было слышно, как он глотает.

Рэмиан отправился в спальню, лёг на кровать — туда, где обычно лежал Скальд. Он уткнулся в подушку, которая ещё пахла им.

— Теперь ты навсегда во мне, — сказал он в пустоту. И пустота ничего не ответила