Последний день Ло’ака Салли

«Я — убийца. Я убил своего брата».

Ло’ак шел по песку в темноте. В Ава’атлу кипела жизнь: все обсуждали Паякана и ссору Джейка с сыном. В руке мальчика было отцовское ружье — тяжелое, металлическое. Он тащил его, волоча по песку. По его лицу скатывались слезы, одна за другой, без остановки; он уже не пытался их остановить. В глазах тускнела жизнь, в голове поселилось отчаяние.

«Всем станет только легче, если меня не станет. Я причиняю боль… Из-за меня мама страдает каждый день, из-за меня Тук плачет ночами, из-за меня Кири опять закрылась, из-за меня Паук постоянно напрягается и пытается развеселить всех вокруг и не может погрустить, из-за меня… папа уходит ночами и плачет. Я разрушил нашу семью. Я эгоист. Если бы не мое желание показать себя… Нетейам был бы жив. Нетейам… Нетейам… брат… прости, пожалуйста… мне так жаль…»

Ло’ак упал на колени и зарыдал, закрывая голову. В груди все пережало от душевной боли, ком в горле мешал дышать, руки дрожали. Он посмотрел пустыми глазами в горизонт. Через силу он встал и поволочил автомат дальше. В ногах была слабость, но он пошел дальше.

«Меткайины правы. Я демон. Демоны могут только ранить. Демонов нужно изгонять. Я изгоню себя сам. Так будет лучше. Так будет проще. Так будет правильно. Такое существо, как я, недостойно жизни».

Он со злостью кинул автомат и сел рядом с ним. Собираясь взять его в руки, он посмотрел на свои ладони. Внутри сразу зажегся стыд и воспоминания из детства.

[Мы играли у речки. Мне захотелось пить, и я побежал к маме. Вдалеке я увидел ее: она стояла с бабулей. Я спрятался в кусте и хотел ее напугать, но мне казалось, что я сдам себя, ведь я не мог перестать хихикать.

— Я люблю их! Но… их пальцы, их глаза и… брови! — говорила мама, плача. — Мне стыдно… я чувствую, как все смотрят на меня, как на предательницу… но я ведь тоже… я тоже ненавижу всех демонов!

— Дочь, дыши, — бабуля пыталась успокоить маму; по голосу я понял, что она не удивлена.

— Ненавижу!

Я сидел в кустах, слушая разговор. На глазах наворачивались слезы. Не помню, что было дальше, но помню, как позже… когда мы уже были в Ава’атлу. Когда я услышал за спиной те самые слова: «Почему они называют себя на’ви, если у них пять пальцев?!», я убежал в лес подальше от всех. Не знаю, что со мной было, но сердце билось как бешеное, а в голове витали ужасные мысли. Положив руку на землю, я достал нож. На ладонь капали слезы, а я целился в мизинец. Но я струсил. Выкинул нож. И плакал.]

Ло’ак смотрел на свои руки — они дрожали. Захлебываясь слезами, он резким движением вытащил нож.

— Когда, если не сейчас? — со злостью проговорил он.

Взмах лезвия — и крик, который тут же перекрылся рукой. Руку, держащую нож, он с силой укусил до крови. Стоны боли вырывались из рта. Рыдая с криком, Ло’ак поверить не мог в то, что сделал. Из руки ручьем лилась кровь, а рядом валялся отрубленный мизинец. Он плакал с криком, дыхание было частым и поверхностным.

«Так тебе и надо! Это ничто по сравнению с болью Нетейама. Терпи, урод. Не смей рыдать. Ты заслужил это. Мне страшно. Я хочу к маме. Не смей снова разбивать маме сердце. Мне очень страшно. Я передумал! Я не хочу умирать. Я хочу к маме! Мама! Моя мама! Как я покажусь в таком виде?! Что я скажу?! Мне страшно. Мне больно».

Рука жглась от боли, она отдавалась по нерву. В глазах темнело, а дышать уже совсем было тяжело: легкие болели от напряжения.

«Пути назад нет. Ты уже пересек черту. Ты либо застрелишься, либо зарежешь себя. У тебя нет права уйти».

Истерично рыдая, он взял ружье одной рукой и приставил к подбородку.

— Все… всего… один выстрел… — шмыгая носом, дрожащей рукой он положил палец на курок.

«Стреляй».

Глаза были прикованы к одной звезде, которая ярче всех горела на небе, но блика в глазах не было — там была пустота. И он выстрелил.

По Ава’атлу раздался гул. Джейк тут же поднял голову и побежал на звук. Через пару секунд — крики девочек. Завидев спины Кири и Тсиреи, он сразу понял, что случилось, но не хотел до последнего верить в это.

— Нет. Нет. Нет.

Джейк остановился сзади девочек и ошарашено молчал.

— Ло’ак! — кричала Тсирея, держа его за руку; по ее лицу стекали слезы.

Рядом сидела Кири, которая закрыла лицо, но было видно, что она задыхается от рыдания.

На песке лежало еще теплое тело Ло’ака. С его шеи и макушки лилась кровь, а глаза были открыты и смотрели в пустоту. Его лицо застыло в предсмертной печали.

Вновь раздался крик. Нейтири прибежала и упала на песок, истерично рыдая и крича:

— Нет! Мой сын! Мой маленький сын! Ло’ак! — она взяла его на руки, словно он малыш, прижала к себе и гладила по голове.

Ее крики боли давили на всех, кто пришел посмотреть. В толпе запряталась Тук, которая со страхом впилась в руку подруги, плача и трясясь. Паук стоял рядом с девочкой и гладил ее по плечу, постоянно оглядываясь на брата.

Тсирея прикрыла рот и отвернулась, когда увидела отрубленный палец возлюбленного. А Джейк сидел на коленях и думал: «Это все нереально. Сейчас я проснусь, а я дома. Дома на Земле, в своей маленькой квартире, а это все — часть тревожного сна. Проснись… я не хочу, чтобы все это было реально. Я… ведь… я ведь не убил второго своего сына… прошу, проснись».

Эта ночь была долгой, как никогда. Ронал и Тоновари не могли оттащить близких от тела юного парня. Аонунг сразу же сбежал, уплыв подальше. Ротхо остался, обнимая кузину. Тук увели родители подруги, ведь та уже не выдерживала, а подходить вновь к телу старшего брата она не могла — боялась увидеть мертвые глаза любимого на’ви. Паук плакал, но не решался тронуть брата, ведь тот все еще был в крепкой хватке матери. Кири со слезами смотрела на них, выдирая кожу с пальцев, и думала: «Ло’ак… я чувствовала это. Почему же я не была бдительнее? Я же старшая сестра… это я должна была заботиться о тебе, а не наоборот. Надеюсь, что хотя бы с Эйвой ты будешь счастлив. Но лучше бы ты был здесь, с нами, со мной. Мы ведь все любим тебя. Неужели мы заставили думать тебя по-другому или недостаточно говорили, что не ты виноват в его смерти…»

Тсирея думала: «Я люблю тебя… зачем… зачем ты так рано ушел? Это так сильно тебя тяготило? Почему ты не поделился со мной? Ты думал, что не заслуживаешь жизни? Но ты… ты был самым ярким лучиком на этой планете. Я знаю, что мы еще встретимся, но это уже будешь не ты, а мои воспоминания о тебе. Все наши воспоминания о тебе. Но это не ты. Я скучаю по настоящему тебе. Я хочу узнать настоящего тебя. Ло’ак, зачем? Четырнадцать лет — это слишком мало времени… я буду вечно по тебе скучать. Я буду вечно помнить и вспоминать тебя. Я буду вечно тебя любить».

Ротхо думал: «Прости. Чувствую, что тут есть моя вина. У тебя красивый хвост… я давно хотел сказать. Но почему говорю лишь сейчас, у себя в голове, в метре от твоего… трупа? Если бы я сказал это раньше, может, мы бы были ближе… может, ты бы не был сейчас…»

Нейтири думала: «Мой малыш. Кто виноват в твоей смерти? Я, потому что не остановила Джейка, когда он кричал на тебя? Я, потому что ты чувствовал, что я стыжусь каждого твоего действия? Ты всегда был у меня внимательным мальчиком. Или ты не смог справиться с грузом вины? Я понимаю тебя… я была такой же… но почему я не подошла к тебе и не поговорила? Не сказала, что была на твоем месте? А может, виноват Джейк? Он был неласков, я знаю, как он смотрит на тебя. Я плохая мать? Я знала, но не заставила Джейка быть добрее к тебе. Нет. Виноваты демоны. Виноваты эти двуногие рыбы. Это они заставляют страдать нашу семью».

Паук думал: «Брат, прости… я виноват. Я очень сильно виноват. Это я должен был умереть вместо тебя, вместо Нетейама. Я привел его к вам… но я не хотел. Но я его спас. Зачем я его спас?! Я так виноват. Мне надо признаться. Вот бы ты был рядом. С тобой было хорошо».

Джейк думал: «Я убил обоих сыновей. Нет. Я убил больше. Множество сынов и дочерей погибли по моей вине. Лес и риф страдают по моей вине. Моя семья сломлена и разрушена. О боже… а что будет с Тук? Как мне опять сказать ей, что ее брат мертв? Бедные дети, бедная Нейтири. Она слишком много пережила, и к каждой ее потере я причастен… я плохой отец. Смерть Нетейама и Ло’ака целиком на мне. Но зачем я тогда сказал ему, что это его вина… почему я всегда так по-скотски относился к тебе? Я ведь любил, хоть и по-своему. Но, может, следовало хотя бы раз… сказать: «Ты не виноват. Я люблю тебя». Следовало. Я был несправедлив к тебе. Но я так боялся за тебя. Хотел, чтобы ты был осторожным. Чтобы жил подольше. Но выходит, все вышло наоборот. Зачем я повел тебя туда? Почему не заступился? Я ведь поступил бы так же. Почему я никогда даже не пытался тебя понять? Я не прощу себя. Ни за что. Я люблю тебя, сын».

Тук думала: «Нет! Нет! Это неправда! Почему он бросил меня?! Я хочу тебя обнять. Но я не подойду, не смогу снова увидеть это. Смерть — это страшно».

Похороны прошли хуже обычного. Плакали все, стыдились все, винили себя абсолютно все. Каждый чувствовал себя причастным к суициду бедного мальчика. Родители вынесли его тело к воде и нежно уложили в водоросли, которые вскоре поглотили его холодное тело.

Джейк сидел на улице у дома; на его лице была черная окраска.

— Красивый… красивый мальчик… — тихо пел он старую песню, которую когда-то напевал своим сыновьям как колыбельную.