Последний день.

С самого утра в богатом двухэтажном особняке царила суматоха. В кухне, гостиной: всюду туда-сюда шныряла прислуга и каждый был занят своим делом. Среди всеобщей суеты выделялась лишь одна особа: хозяйка дома, Фрига Бернхард. От её присутствия тут не было совершенно никакого толку, однако она не могла упустить столь невероятную возможность контролировать все возможные процессы, даже если в том не было надобности. Она вальяжно расхаживала из стороны в сторону, поправляя, разворачивая, двигая на пару сантиметров почти всё, что попадалось под её элегантную руку и визгливым голосом покрикивала на пробегавшую мимо прислугу:

— Куда ты несёшь это, бестолочь?! Поставь на место! А ты? Куда уставился? Заняться нечем или мне напомнить о твоих обязанностях?

Удивительно, как для каждого миссис Бернхард находила индивидуальную едкую фразу, и как все, за редким исключением, умудрялись её игнорировать, словно всё так и должно быть.

Фрига нервно взглянула на часы и прошипела что-то себе под нос.

— Ты! — крикнула она мимо проходящей горничной, сделав два широких шага в её сторону. Когда они оказались на достаточно близком расстоянии друг от друга, она продолжила, — Где Уильям? Такое чувство, будто это я собираюсь жениться на этой девчонке! — Её слова были не далеки от правды: мать Уильяма и впрямь была заинтересована в предстоящей свадьбе гораздо больше жениха и невестки вместе взятых, но сказано это было с такой интонацией, словно всё было с точностью наоборот.

— Не знаю, моя госпожа... — пролепетала девушка, но поймав на себе ледяной взгляд тут же добавила, — Он не выходил из своей комнаты, я мо...

— Поди и скажи ему, чтобы сейчас же спускался. Пусть поимеет хоть каплю уважения.

Служанка кивнула и, не дослушивая ворчание женщины, спешно направилась в сторону гранитной лестницы. Поднявшись на второй этаж, она пробежала по короткому темному коридору к одной из ближайших дверей и кротко в неё постучала. Никакого ответа не последовало.

— Молодой Господин, вас ищет матушка... — пробормотала девушка тихо и нервно поджала губы.

Она была невольной свидетельницей ужасного скандала, произошедшего день назад. Подобное не считалось здесь чем-то сверхъестественным, однако обычно ссоры происходили между родителями, либо и вовсе являлись односторонними: Уильям часами молча выслушивал обвинения в его адрес. В тот же день всё было иначе: он впервые повысил голос сам о чём, должно быть, в итоге пожалел. И вот уже второй день к ряду он не покидал своей комнаты. Утром первого дня мать несколько часов стояла под дверью в его комнату то злобно визжа, то почти слёзно уговаривая выйти. Все её попытки выманить сына оказались тщетными. Сегодня же, перед тем, как отправиться шпынять прислугу, она вновь остановилась у той же двери и прошипела в неё какую-то угрозу. По видимому, это тоже не сработало.

Горничная суетливо обернулась по сторонам, ища способ незаметно ускользнуть со второго этажа и вернуться к работе, при этом избежав ответа перед хозяйкой, как вдруг дверь почти бесшумно отворилась, заставив девушку сделать небольшой шаг назад. На пороге появился Уильям. К великому её удивлению он выглядел даже лучше, чем обычно: волосы гладко зализаны назад; парадный костюм, выглаженный до глянцевого блеска; воротник, накрахмаленный и стоящий ровными, аккуратными складками вокруг шеи. Одним словом: всё в нём сегодня было так, как желала бы его мать.

Юноша кивнул в сторону слегка спущенной девушки:

— Я схожу к ней сам, можешь быть свободна.

Сказав это он даже слегка улыбнулся, но было в этом что-то ещё более холодное, чем в его привычном безэмоциональном выражении. Горничная услужливо улыбнулась ему в ответ и проводила взглядом до конца коридора. По неизвестной причине на душе стало ещё беспокойнее, чем когда юный господин не выходя сидел в своих покоях несколько дней к ряду. Постояв в раздумьях пару минут она вдруг вспомнила, что есть ещё уйма работы, к которой ей предстоит вернуться. В конце-концов всё это — совсем не её дело. Более того — она не имеет никакого права лезть в жизнь этой семьи, даже если живёт в их доме, и даже если видит что-то, чего не должна. Ей не стоит забивать этим голову.

К приходу Уильяма в прихожей и примыкающем к ней зале уже не было ни матери, ни большей части прислуги. Через открытую нараспашку входную дверь он вышел на крыльцо и окинул взглядом двор. Впереди, перед огромными витыми воротами стояла миссис Бернхард, а рядом с ней ещё трое девушек и одна женщина постарше. При этом двое из гостий были одеты почти одинаково: белые с серебром платья, явно сшитые на заказ. Причем так, что сходств и различий было ровно столько, сколько нужно для понимания того, что особы эти — родственницы, но не так много, чтобы они казались уж слишком похожими. Двое же девиц рядом — наоборот, были одеты в совершенно разные одежды, отличавшие их и от предыдущих двух и друг от друга. Должно быть они — подружки-служанки той юной.

Из всех них Уильям виделся до этого лишь со старшей. То была давняя знакомая его матери, столь давняя, что видела юного Бернхарда, когда тот был ещё совсем ребенком. Эта миссис всегда была к нему добра, а порой даже чересчур. Не привыкший к такому себе отношению мальчик просто впадал в ступор и почти не говорил с ней. Сейчас ему казалось, что с тех пор и до сегодняшнего дня он её более не наблюдал ни на балах, ни на званных ужинах.

Вторая девушка в белом — по видимому являлась дочерью этой доброй женщины. Они были удивительно похожи и даже смеялись в унисон, одинаково звонко и заливисто. У неё были такие же белоснежные волосы, отливающие на солнце золотом, и такие же светло серые глаза, сверкающие из-под пушистых ресниц. Они так сильно отличались ото всех, кого Уильяму приходилось наблюдать большую часть своей жизни, что подойдя ближе к галдящей толпе он не сразу представился, а лишь стоял и молча смотрел за развитием их диалога. Из смех выглядел и звучал по-настоящему искренне, совсем не так, как у его матери. Это было удивительно. Так просто, но так невероятно удивительно. На столько, что юноша не мог в это поверить. Может ли быть такое, что это — тоже ложь? Просто фальш своих домочадцев он распознавать уже умеет, а чужую — нет? Почему-то в подобное верилось гораздо легче, даже не смотря на то, что на душе становилось лишь паршивее.

— А вот и он - виновник торжества! — всплеснув руками воскликнула миссис в белом. Уильяму несказанно повезло, что первой его заметила именно она.

— Ну наконец-то! — подхватила её Фрига и повернулась к сыну. Её лицо заметно помрачнело и она одними губами шикнула ему что-то неоднозначное, что юноша счёл за «Где ты, чёрт возьми, шлялся всё это время?» и «Иди сюда живо и знакомься с гостями.» одновременно.

Он послушно сделал ещё один шаг вперёд, оказавшись чуть ближе к приезжим девушкам, чем его мать. Миссис в белом, тем временем, едва заметно подтолкнула вперёд свою дочь, та робко поддалась. Уильям застыл в нерешительности, не до конца понимая, чего от него хотят. К тому же мысли его всё ещё были до отказа забиты размышлениями об искренности их смеха, волшебной внешности девушки, стоящей напротив и что за всем этим стоит на самом деле. Он мог бы простоять так ещё долго, но почувствовал, как что-то острое ткнуло его под лопатку. Этот хорошо знакомый жест его матери быстро привел его в чувства и он тут же обнаружил, что девушка держит перед ним приподнятую, тыльной стороной ладони вверх, руку. Не теряя и без того до нельзя упущенного времени юноша, едва коснувшись её руки пальцами, поклонился и поцеловал белоснежное запястье. Из-за спины девушки донеслось застенчивое хихиканье двух других, а через мгновения к ним присоединилась и третья, буквально отскочив с прежнего своего места. Старшая гостья одобрительно кивнула Уильяму, видя на лице юного господина тень замешательства. Этот жест, к слову, лишь сильнее его усилил.

— Уильям, будь так любезен - покажи дорогим гостьям сад. В конце-концов, такой волшебной возможности больше не представится, не пропадать же всей этой красоте за даром. — все эти речи звучали для юноши чрезмерно слощаво, но он был благодарен матери, что ими она отвлекла всех присутствующих от неловко сложившейся ситуации.

— Было бы чудесно! — тут же отозвалась женщина в белом и приветливо улыбнулась Уильяму. Тот лишь сделал небольшой шаг назад, освобождая дамам путь к каменной тропе, ведущей в сад и едва заметно поклонился.

Стоило им отойти лишь на пару метров, как Фрига раздражённо выдохнула, потерны пальцами переносицу и направилась за пределы железных ворот. Там её ждали ещё как минимум две приглашенные семьи, с которыми ей только предстояло любезничать. В любом случае теперь она чувствовала, что её долг на сегодня выполнен: Уильям гуляет по саду со своей невесткой и её матерью, у них нет ни единого шанса не познакомиться поближе.

***

Следующие несколько часов Уильям провел за занятием, которого всю жизнь избегал — в пустых разговорах. Он был достаточно смышлёным, чтобы ещё будучи ребенком понять, что в том слое общества, в котором ему посчастливилось родиться всем глубоко плевать друг на друга. Все здесь задавали вопросы, на которые не желали слышать ответа и в то же время без конца рассказывали о том, о чём никто не желал слушать. Весь этот маскарад совершался, как ритуал уважения к ближнему своему. «Как ваше здоровье?» «Как поживает ваш племянник?» «Поправляется ли ваша больная тётушка?» : бред и фальш. Вопросы, заданные лишь чтобы прозвучать и не более того. Никому нет дела ни до здоровья твоей тётушки, ни до замужней жизни твоего племянника. Зато каждому есть дела до своей собственной жизни. Некоторые считают её на столько уникальной, что пишут об этом целые книги, некоторые из которых Уильяму довелось прочесть. Все они были до боли схожи и до смерти скучны. Ни одна не содержала в себе большего смысла, чем собственное самолюбование. Самым ужасным во всём этом Уильяму виделось количество ресурсов, расходуемых столь бездарным образом. И речь даже не о деньгах, которыми большая часть господ сортов направо и налево, а об их умственных способностей. Каждый второй знал более двух языков, каждый первый исключительно владел навыками письма, чтения. Большая часть из них так же изучали и более экзотические науки: от астрономии, до истории и физики. И при этом ни один не был ни великим учёным, ни философом, ни даже поэтом или писателем. Все эти бесконечные возможности, значения и умения растрачивались попусту год за годом, поколение за поколением, а самое отвратительное — Уильям часть этой убийственной системы. Всю свою сознательную жизнь он изучал, учил, зубрил, считал, писал, читал. Он не знал ни отдыха, ни детских забав, ни счастья, и ради чего? Чтобы за столом, когда мать соберёт всех своих знакомых и друзей, на потеху толпе слёту перевести фразу с одного языка на другой или сложить в уме такие числа, о существовании которых некоторые даже не в курсе. Осознание того, что из него вырастили цирковую обезьянку убивало его. Он не мог с этим смириться, не мог этот избежать и с каждым годом, нет, с каждой минутой всё это давило на него лишь сильнее. Он мог бы послужить этому миру во благо, нести знания в массы, изобрести что-то, что помогло бы народам развиваться, лечить болезни, но нет — его лишили этой возможности. Даже вспахивая землю и засеивая в нее рожь от него было бы больше пользы, чем сейчас — думал он.

За этими гнетущими мыслями время шло незаметно. Он задавал доброй женщине, имени которой не помнил, пустые вопросы и получал в ответ истории из жизни, подобные которым он слышал сотни раз. Уильям кивал в ответ, иногда менялся в лице, в зависимости от интонации рассказчицы и этого было вполне достаточно, чтобы она продолжала рассказ. Со временем к ним присоединились новые души. Они одаривали друг друга комплиментами и долгожданным вопросами, позволяя собеседнику поведать всем очередную потрясающую историю. Все они хохотали, вздыхали и охали в унисон, словно всё это представление было давно отрепетировано и приводило их в такой восторг, что они готовы повторять его снова и снова, чем и занимались значительную часть своей жизни. Бессмысленно, отвратительно, глупо.

***

Обстановка изменилась лишь во второй половине дня, когда звон хрустального колокольчика пригласил гостей к столу. Обед вышел поздний, не смотря на приготовления, и несуразно суетливый из-за предстоящего завтра переезда. Обычно подобные сборища занимали несколько дней и от того, по привычке, никто и не думал торопиться. Когда же Фрига вскользь упомянула об этом, все лишь вздыхали и огорчённо охали, искренне ли — не ясно.

К слову, после перемещения за пышный обеденный стол, кроме локации ничего не изменилось. Общий галдежь продолжался, только теперь, собравшись в одном тесном кругу, они наконец могли себе позволить говорить без умолку, перебивать друг друга и вторгать в чужие истории. В общее обсуждение не лезли разве что Уильям и его отец, приехавший из города всего полчаса назад и выглядевший не только злобным, но и до ужаса уставшим. Мать Уильяма тоже не сильно была увлечена беседой, хотя и втюхивалась в неё время от времени 'ради приличия'. В остальное же время она то нервно смотрела на огромные часы, так удачно стоявшие напротив неё, то мимолётно упрекала в чем-то сына и мужа.

На другой стороне длинного стола сидела невестка со своей родней. С их стороны то и дело доносился звонкий женский смех и шушуканье, они без особого труда приковывали к себе все взгляды и получали массу похвалы и одобрения, казалось бы, просто за то что присутствуют здесь. Уильям мог это понять. Он смотрел на девушку, что должна была стать его женой почти всё время трапезы. Время от времени их взгляда пересекались, но витающий в своих мыслях юноша не всегда это замечал. Со стороны это могло показаться чем-то романтичным и это играло Уильяму на руку — в этом обществе казаться глуповатым романтиком гораздо выгоднее.

На деле же всё это время он думал о том, как всё это несправедливо. Эта юная особа обладала чудесной внешностью, острым умом и не малой долей обоняния, словом: всем, чтобы нравится не только мужчинам, но и всем, кому бы она не попалась на глаза. Наверняка был кто-то, кто нравился и ей, может быть она даже была влюблена и монет брать даже взаимно. Даже если всё это и не более, чем пустые предположения, было кое-что куда важнее — Уильям, смотря на неё, не испытывал абсолютно ничего. Он видел, что она действительно красива, понимал, что из всех присутствующих с ней они бы с большей вероятностью нашли общий язык, но это не любовь и даже не симпатия. И он испытывал за это стыд, даже не смотря на то, что прекрасно осознавал, что его вины тут нет. Он считал свою жизнь безвозвратно испорченной, прогнившей и больше всего на свете не хотел бы сделать чью-то такой, но намечающиеся брак он не видел иным и лишь по своей вине.

***

Гости разъехались. Семья из трёх человек, однако же, продолжала сидеть за столом. Эдмунд, имевший привычку не есть в присутвии гостей, трапезничать начал лишь сейчас. Фрига сидел по левую от него руку и смотрела вокруг с лёгкой ноткой надменности ей присущей, Уильям остался на прежнем месте — напротив матери.

— Ну и? — начала разговор миссис Бернхард, развернувшись к мужу, — Надеюсь твой отъезд стоил того, чтобы оставить меня с этой сворой дикарей в одиночку.

В ответ лишь молчание.

— Ну конечно, как я могла забыть, это же моя прямая обязанность - следить за дисциплиной в этом поганом доме, мне ведь одного спиногрыза мало.

Молчание. Фрига закатила глаза и продолжила ещё более резво, словно на неё нахлынул порыв вдохновения.

— Твой сын весь день ведёт себя, как последний кабель. Стоило увидеться со смазливой девицей - сразу стал, как шелковый. Ха! Хотя что я и говорю, наверное для тебя это лишь повод для гордости - сынишка весь в отца!

— Молчать. — леденящим душу голосом пробормотал Эдмунд, стукнув вилкой по столу. — Воспитывала его и вина в том только твоя.

Фрига тошнотворно захохотала и поморщив нос продолжила:

— Хотя невестка ничем не лучше: её драгоценная матушка поведала мне сегодня по секрету, что её дочурка-божий одуванчик, влюблена безпамятно в конюха! Можешь себе представить? Какой позор, какой унижение. Не удивительно, что её пытаются выдать замуж чем скорее тем лучше. Ей повезло с такой доброй матерью, иные бы давно уже вышвырнули такую потаскуху за дверь - и дело с концом.

Уильяму стало тошно. И от осознания, что они с отцом действительно становятся похожи и от того, что женщина, сидящая перед ним, способна говорить подобное о тех, кому полчаса назад улыбалась в лицо и на ком женит собственного сына. К тому же его догадки подтвердились: девушка действительно была влюблена и теперь не оставалось ни единого предположения, каким образом вся эта нелепая свадьба должна была кончиться счастливо. На самом деле ответ был прост: никак. В конце-концов, через год или несколько лет они возненавидят друг друга, прямо как миссис и мистер Бернхарды. Уильям чувствовал в себе бесконечную злобу, желание отомстить, показать, через что он прошел. Сейчас это было невозможно, взамен он получал лишь больше боли, а что будет когда рядом окажется девушка, ненавидящая его за то что брак с ним сломал ей даже намек на светлое будущее? Тоже самое что миссис и мистера Бернхардов. Более того он был глубоко убежден, что и союз его родителей был сформирован на той же почве, а может быть и брак из родителей, и их родителей... Но Уильям не мог найти в себе сил чтобы разорвать этот порочный круг, хуже того — он не мог найти в себе любви. Ему никогда её не давали, не показывали, прятали с глаз долой в самые темные уголки. Он не знал как её проявлять, как её получать и не знал как найти её в себе. Знал бы — возможно изменил бы всё и его свадьба стала бы началом нового счастливого рода, но, увы, это невозможно.

— Какая разница - влюблена она или нет, умна или глупа? Всё это не имеет значения. Наш союз изначально был лишь удачной партией ради скрепления узами брака двух знатных родов, а значит единственное, что имеет значение - статус и обеспеченность. — выдал Уильям на одном дыхании, поднявшись со стула и опершись руками о стол. Он старался звучать как можно более беспристрастно и убедительно, хотя внутри всё буквально разрывалось, от осознания сказанного.

Оба родителя молча уставились на него в неопределенности. Казалось, отец был даже доволен, а вот за надменной саркастичностью матери правдивых эмоций не было видно совершенно. Не дожидаясь ответа от любого из них юноша поклонился так низко, на сколько позволял стоявший перед ним стол и удалился из гостиной. Фрига рассмеялась сразу после этого и до Уильяма донеслись слабые отголоски её очередной бранной речи в его сторону.

***

Уильяму не спалось. Отъезд был назначен на раннее утро и от того с каждым новым ударом часом смысла и вовсе ложится становилось всё меньше и меньше. Он сидел за столом напротив окна, перед ним лежал слегка потёртый и помятый кусок пергамента, а в руке он теребил перо. Обычно, при написании писем, слова лились из него ручьем. Юноша писал их редко, но метко и адресат всегда был один: Джимм. На бумаге у него получалось излагать мысли гораздо лучше и красивее, к тому же над каждым словом тут можно было хорошенько подумать. Таким образом каждое его послание другу превращалось в небольшой художественный рассказ, для каждого из которых в свое время нужен был какой-то особенный повод.

Сейчас всё было иначе. «Дорогой Джимм...» — так ли должно начинаться письмо, сообщающее новость о том, что оно — последнее в своем роде. До этого самого момента Уильям ниразу в своих размышлениях не пришел к выводу, что его смерть — плохая идея. Он не считал её ценным ресурсом или чем-то, что принесло бы хоть кому-то счастье, напротив — он видел, как много жизней он мог бы исправив лишь убрав свое существование, как переменную в уравнении. Без него всё становилось просто: милая девушка получит шанс выйти за того, кто будет её любить, их дети смогут вырасти не такими, как Уильям, его родители наконец перестанут тратить уйму денег и сил на него и, наконец, в мире станет на одного бесполезного аристократа меньше.

А Джимм? Он всегда был единственным, кому, кажется, нравилось проводить в Уильямом время. Даже в детстве, когда речи малыша Бернхарда были скучны не по годам Джимми умудрялся его терпеть и даже находить интересными. Он любил рассказывать, Уильям любил слушать. И даже не смотря на дни, а порой и месяцы, разлуки рыжий мальчик не переставал называть маленького зануду своим "лучшим другом". Уильяма это лишь удивляло: как может кто-то вроде Джимма, имевшего десятки друзей и сотни возможностей провести с ними время, сидеть часами с книжным червем-аристократом. Это казалось совершенно невозможным, однако было и оставалось правдой.

Сейчас же Джимм был на учебе, как и последние несколько лет. Он поступил в военное училище, как хотел, и был от этого в полном востороге. Пару недель назад он уехал пробоваться добровольцем в ильмскую армию. Уильям не сомневался, что столь урертый юноша добьется места там, чего бы это ему не стоило и тогда они вовсе потеряют связь из-за закрытых границ к их королевству.

Уильям вдруг вздрогнул и перевел потерянный взгляд на лист, лежащий перед ним. Потеряют связь... Совсем... А после переезда расстояние между ними и вовсе увеличится чуть ли не втрое: вот и всё. Джимма просто не будет в его жизни. Конечно, поддался Бернхард течению, Джимм бы всё равно приехал к ему рано или поздно, может через два года, может через пять, одно ясно точно — Уильяма, которого он называл своим лучшим другом, на тот момент уже не станет. Другого же Уильяма Бернхарда, женатого и похожего на своего отца он не хотел бы показывать Джимму никогда.

Пазл в его голове наконец сложился, но писать от этого легче не стало, а скорее даже наоборот. Концентрация мыслей в голове достигла к этому моменту своего пика и Уильям, закрыв лицо ладонями, вжался в спинку кресла.

***

— Молодой Господин, карета уже подана, Ваша матушка ждёт вас в гостиной! — протараторила уже хорошо знакомая служанка в приоткрытую дверь комнаты Уильяма.

Тот копошился у стола, хотя собирать там, казалось бы, было уже нечего — большая часть вещей была упакована по ящикам ещё утром прошлого дня.

— Передай это Джимму. — он сунул в карман её фартука листок, сложенный вдвое и небрежно запечатанный фамильной печатью.

Девушка посмотрела на него окргленными глазами, явно не понимая, почему это поручено именно ей, однако отказать она не могла, да и причин на то не было.

— Как вам будет угодно. — она поклонилась и сделала шаг назад, давая юноше проход к лестнице.

Карета была уже не только подана, но и обругана матерью. Отец же молча сидел внутри, ожидая пока этот спектакль наконец закончится. Ещё немного погодя Фрига, хлопнув дверью, села рядом с ним. Уильям, показавшийся рядом в этот момент был моментально смерян сочувствующим взглядом кучера и остервенелым взглядом матери — следом.

— Садись уже, дрянной ты ребенок! Сколько можно заставлять себя ждать, кем ты вообще себя возомнил?! — вопила она, но мягкие стенки кареты приглашали её скрипучий голос.

Уильям послушно обошел повозку кругом и подошёл к дверце, заглянув через цветное стекло внутрь, в глаза матери, в холодное лицо отца. Пальцы юноши скользнули по железной ручке, но в следующую секунду, вместо того, чтобы открыть дверь внутрь он рванулся с места в обратном направлении. Это было так неожиданно, что даже Фрига не сумела выдавить из себя ни единого слова, пожилой мужчина, сидящий на козлах лишь охнул и почесал лысину, смотря вслед убегающему.

— КАКОГО ЧЕРТА ТЫ СИДИШЬ?! — Мать подорвалась с места и, почти вышибив хлипкую дверцу, бросилась вдогонку.

Мужичек, спрыгнув с козел, кинулся за ней вслед, но хватило его не на долго. Эдмунд бросился вдогонку, почти подпрыгнув от визга жены и едва успев понять, что именно его вызвало. Напуганные таким переполохом подданные со всего двора побежали за ними следом и в итоге за беглецом тянулась целая свора кричащих, аукающик и просто пыхтящих от натуги илтов.

Уильям бежал так, как никогда не бегал. С непривычки ноги всего через пару минут уже были словно ватными, позже налились болью и ещё через какое-то время и вовсе, словно онемели. Во рту и горле пересохло так, что язык буквально прилип к дёснам, а всю глотку с каждым новым вдохом жгло словно пламенем. Под ребрами разыгралась острая боль, а в голове эхом раздавался каждый удар сердца и каждый новый шаг. Он никогда не видел вживую местность, по которой несся сейчас с бешеной скоростью, забыв про всё на свете. Никогда он не хотел ничего больше, чем просто добежать до описанного Джиммом места — обрыву у горной реки. В каких же красках он его описывал, каждый шаг, каждая тропа, дом: всё, что встречалось по пути к нему. И Уильям видел лишь опознавательные знаки, ведущие его к цели. Бежал от одного у другому, главное — не останавливаться. Ни на секунду, ни на мгновение. Чем дальше он уходил от деревни тем уже становилась тропа, тем гуще растительность вокруг. Ветки, свисающие на его пути, хлыстали его по лицу, рукам, рвали одежду, предательски попадались под ноги, почти заставляя его упасть снова и снова. Ноги к тому моменту уже словно налились раскаленным свинцом, он перестал чувствовать пальцы, суставы, каждое соприкосновение с землёй прошибало новой волной боли от пятки до самой макушки. Но его гнали голоса где-то позади, он не мог точно сказать, как близко: гул в ушах был слишком силен. Это было и не важно, главное, что за ним гнались. Главное, что если его поймают всё станет в разы хуже. Ему нельзя, нельзя останавливаться, нельзя дать себя догнать, ни за что, как бы больно сейчас ни было, это пройдет, очень скоро всё это пройдет. Преодолев очередной куст в уставшие синие глаза вдруг ударил свет: перед Уильямом открылся вид на бесконечное золотое поле, освещённое лучами рассвета. За ним виднелся лес, подобный тому, что он только что пересёк, а перед ним, буквально в паре метров — бездонная пропасть, из которой доносился слабый гул бушующей воды. Вот он — его конец. В голове вдруг стало тихо и всё тело словно окаменело, он даже перестал слышать голоса позади и чувствовать терзаюшую боль во всём теле. Ещё никогда он не был так близко к тому, чего по-настоящему хотел и в тоже время никогда так ярко не ощущал, что на самом деле хотел жить. Не так, конечно же, не так, как он живёт сейчас, но хочет и хочет больше всего на свете. Увы, не знает как. К горлу подступил болезненный ком, глаза защипало и сердце забилось ещё сильнее, чем при беге, словно пытаясь остановить своего владельца от страшной ошибки. Из чаши вдруг снова донёсся визгливый голос, вернувший Уильяма к реальности. Он сделал ещё несколько шагов вперёд и развернулся спиной к обрыву. Всё его тело крупно задрожало, сжалось, он зажмурился, пытаясь проигнорировать всё это вместе со слезами, наворачивающимися на глазах. Дыхание было сбитым, судорожным, но он попытался сделать несколько глубоких вдохов, стараясь затолкнуть обратно в глотку дикий крик ужаса.

Кусты перед Уильямом зашевелились, но к тому моменту, как его мать показалась из-за них, край был уже пуст. В воздухе растворился вопль, за ним ещё и ещё. Сын успел услышать достаточно четко лишь один из них. Секунды, пока его тело стремительно летело на скалистое дно горной реки, были, наверное, самыми спокойными за всю его жизнь. Он наконец-то решил в ней хоть что-то сам и с этим осознанием, на замену панике и агонии, пришли сладкие успокоение и безразличие. Даже бешеные рыдания его матери, доносившиеся откуда-то сверху, приносили ему лишь удовольствие. Может быть она раскается? А может быть останется при своем мнение? Теперь это не имело значения и это было просто прекрасно.

Последние несколько секунд своей жизни он наблюдал за утренним небом, сиявшим высоко над ним узкой полоской света, пока вокруг бушевала алая от крови вода. И не было ни боли, ни переживаний, ни сожалений. Он, небо и вода.