Последний Гвоздь

Среди стрёкота кузнечиков раздался визг, а потом и смех. Визжала Сашка, смеялся Гвоздь. Сашка скакала по траве и срывала с себя футболку, пытаясь снять что-то со спины. Пухлые руки не доставали до лопаток, и от этого она заливалась ещё громче. Я выронила пойманную ящерицу и бросилась к ней на помощь.

Стёпка Гвоздев прицепился к нам как клещ. С самого утра дураку нечем было заняться, и он слонялся по деревне, кидая палки в соседских кур. Когда мы собирались с подругой Сашкой и моим братом Тимкой ехать на лягушатник за ящерицами и ягодами, Гвоздь, как назло, шёл навстречу. Мы останавливались, кидались в него камнями, нарочно промахиваясь, пытались оторваться, быстро крутя педали, но тот всё равно бежал следом. Нам бы развернуться и поехать играть домой или во двор к Сашке, но Тимка хотел ягод, а мы ящериц.

― Убери её, убери, убери, ― кричала Сашка и крутилась, рискуя кубарем скатиться в лог.

Я задрала её мокрую от пота футболку и увидела, как что-то шмякнулось на землю.

― Оно шевелилось! ― кричала Сашка.― Он мне ящерицу кинул?

Гвоздь хохотал и тёр слёзы. Я присмотрелась. Нет, не ящерицу он кинул за шиворот Сашке, точнее, не совсем ящерицу. Среди травы и рассыпанных по земле ягод дёргался оторванный хвост, с треугольными кусочками хрящей, похожий на чудовищного червяка. Я с отвращением ткнула в него пальцем, показала Сашке.

Её лицо побелело, вспыхнуло. Она бросилась к Гвоздю, готовая вцепиться в шею, как соседская собака. Но Гвоздь умудрился вывернуться, чуть не рухнув в колючку на краю обрыва.

― Я тебя убью! ― крикнула ему вдогонку Сашка и дрожа выдохнула.

Её передёрнуло. Я бы сама с ума сошла, если бы оторванный хвост до кожи дотронулся. Руки ладно, но вот спина.

Тимка всё это время сидел в траве и жевал ягоду, будто попкорн.

― Ящерицы убежали, ― спокойно сказал он.

Я огляделась и увидела лежавшее на боку майонезное ведёрко с листьями на дне. Всё утро мы ловили ящериц по лугу, стараясь не оторвать хвост и набрать самых красивых, но вот ведёрко опрокинулось, а ведь штук шесть поймали, даже зелёные были.

Тимка поднялся, по-хозяйски сунул в зубы травинку, подошёл к ведру и предложил:

― А пойдём на Барский купаться?

― Купальник дома, ― ответила я.

― Обсохнем.

Мы нагнали Гвоздя у поворота, но тот прошмыгнул в кусты. Мы за ним не погнались, проехали мимо, но тот вылез из укрытия, крадучись, пошёл за нами следом. Дурак. Как есть дурак. Поймает его Сашка ― и всё, баба Зоя сто лет выхаживать будет, ну и отлично. Меня он не трогал, только обзывал, а это нестрашно, я и сама его обзывала.

Крики мы услышали задолго до того, как подошли к пруду. Кричала Настюха Самохина и Самохин Вовчик. Ещё громко гоготала утка.

Сашка затормозила первой и беспокойно поджала губы:

― Что это они там делают?

― Поехали домой, ― вдруг забеспокоился Тимка, — нельзя нам с ними.

― Давайте посмотрим, ― предложила я, ― просто посмотрим.

Велосипеды мы оставили в кустах и гуськом пошли по тропинке. Вокруг пруда тянулись высокие заросли, именно из них и доносились голоса, а ещё треск камыша. Тут же раздался плеск воды и гогот утки.

― У тебя руки откуда растут? Ни в кого попасть не можешь! ― кричал Вовчик.

― Заткнись! ― рявкала Настюха.

Плескалась вода, гоготала утка. Это они что же, поймали утку и пытались её забить щебёнкой с дороги?

― Что они там делают? ― шепнула Сашка

― Они в утку кидаются, ― ответила я.

― Почему она не улетает? ― спросил Тимка.

Мы пробрались настолько близко, что увидели и причину. Утка металась от одного берега к другому, замирала на середине и потом снова пыталась спрятаться в камышах, а за ней, точно бусинки на нитке, плелись утята. Что-то треснуло, разметались брызги, и птица вспорхнула от испуга, когда рядом с ней ухнуло бревно, затем снова села на воду к утятам. Бревно никого не зацепило, но сердце ушло в пятки.

― Етить твою налево, ― ругнулся Вовчик и загоготала по ослиному Настюха.

― Меткий глаз — косые руки!

Вовчик снова поднял с земли что-то большое и швырнул в камыши, туда, где стояла Настюха, но не попал, чем вызвал сначала визг, а потом очередной издевательский смех.

― Давайте позовём взрослых, ― предложила Сашка.

― Чтобы они всех уток успели побить? ― злился Тимка.

― А так нас побьют. Забыл, что ли, как они тебе ногу рассадили? ― Я знала, как его урезонить

― Я сам наступил.

― Ага, с их подачи. Чем быстрее уйдём, тем лучше. Давайте обратно.

Они были старше и всегда обзывались, а после того, как мой отец их батьку посадил, и я назвала родителей Самохиных алкашнёй подзаборной, они меня возненавидели. Настюха стягивала с меня футболку при мальчишках, кидалась коровьими лепёшками, била и пинала, за волосы таскала, пока я маму не попросила постричь длинные косы. В отместку я отрезала клок волос Настюхе, а Вовчику заехала передним колесом между ног, когда он Сашку кнутом ударил, но меня заругали за это, а им всё с рук сошло, иначе они бы перестали задираться.

Мы решили обратно вернуться. Всем доставалось от Самохиных. Их даже на учёт поставили. С ними вообще встречаться было опасно, никто их, кроме батька, не мог успокоить, а он уже полгода в тюрьме. Как выпивал, так колотил и Настю, и Вовчика, и мать, а иногда и соседу доставалось. Из-за соседа и посадили.

― Надо их в полицию сдать, ― не унимался Тимка, с ожесточением крутя педали. Мы вернулись на дорогу, но Гвоздя так и не заметили.

― Они ещё несовершеннолетние, ― с досадой пробубнила Сашка, — не посадят.

― Надо в совхоз ехать жаловаться, к хозяину пруда.

Была в моих словах здравая мысль, но тут же потонула в безысходности.

Жаловались мы и родителям, и соседям и учителям в школе. Я матери жаловалась, но она шипела на меня, вспоминая мои собственные проделки. Нужно было уже что-то делать, а что именно – мы не знали. Мама как-то приходила к старшей Самохиной, но та её так обхаяла, что и слово вставить не дала. “И детей моих засадишь? Знай, я их так просто не пущу, вместе сядем, убью за детей!” – плюнула она маме в лицо.

Они потом с отцом долго разговаривали. Но дверь на кухню закрыли, и мы ничего не услышали. Недели две назад это было. Нам они сказали Самохиных стороной обходить, даже к старшей не приближаться. Мы и не приближались. К ним опека на днях приезжала, но дом оказался пустой. Случайно так вышло или им заранее напел кто, я не знала.

― Ничего хозяин пруда не сделает, ― с досадой вздохнула Сашка.

Заезжая в деревню, взрослых мы не увидели, ни одного. Некому жаловаться было. Никто уткам не смог бы помочь.

― Давайте на колесо, ― Тимка всегда предлагал интересные игры, мы потому его с собой и брали.

Большая тракторная покрышка валялась посреди заросшего сада. На ней часто сидели старшаки, пили пиво. Мы и поехали туда, а потом и вовсе забыли, от чего бежали и почему злились. Начали строить шалаш из веток и мусора. Времени много прошло, мы домик почти полностью отстроили.

― Вы где были? ― вдруг обиженно пробурчал Гвоздь из-за кустов.

Я вздрогнула и обернулась. Стёпка с мокрой чёлкой от пота и грязными руками стоял возле черёмухи и держался за ветку.

― Не твоё дело, ― ответил Тимка.

― Вас там это, мамка ищет.

В животе похолодело. Жуткие слова пролезли под рёбра, а в памяти всплыли сразу все ляпсусы, о которых могла прознать мама.

― Зачем?

― Да не знаю зачем. Ходит по деревне с крапивой, все углы облазила.

― А ну, иди отсюда! — рявкнула Сашка, а Гвоздь нелепо рассмеялся и убежал вглубь сада. Бегал он быстро, не догнать.

― Зачем она нас ищет? ― Тимка бросил палку на землю и заглянул мне в глаза. Будто я могла знать.

― Да брешет он, — Сашка пнула шину, — он всегда брешет.

― А почему он мокрый такой? ― всполошился Тимка.

― Да кто же его разберёт?

Игру прикрыли. Быстро, почти мгновенно вскочили с Тимкой на велосипеды и бросились в сторону дома. Сашка медленно и разочарованно крутила педали позади.

Как только выехали из сада, увидели на дороге толпу. Собрались все дети деревни, кричали что-то, смеялись. Селиванов колотил палкой крапиву у развалившейся столовки. Вовчик Самохин кричал матом и раздавал указания. Нас они увидели издалека и отправили посыльного Ваньку, самого мелкого на деревне. Велосипед был ему большеват, но того ничего не смущало, даже девчачий цвет ― розовый.

― Реально ищут, — выпалила Сашка, и по спине у меня побежал холодный пот.

― Да мы ничего не сделали, — обидные слёзы выступили на глазах.

Ванька сделался размытым, поплыл вместе с дорогой и кустами. А потом я моргнула, и всё прошло, слёзы тоже. Мы затаились, ожидая мелкого, как наказания. Я едва удерживала велосипед. Силы покинули.

Ванька подлетел к нам счастливый.

― Фы Гфостя фители?

― Видели.

― Де?

Я насторожилась.

― Та-ам, — я махнула рукой, не указывая точного направления.

Ваньке, наверное, было всё равно. Он расплылся блаженной улыбкой и с хитрым прищуром начал докладывать:

― Гфоздь Наште Шамохиной голофу плоломил камнем. Сколая плиехала, заблала. А Фофчику в жифот попал. — Он развёл руки, и велосипед чуть не упал вместе с ним же. — Фот такой синяк. Его тепель Фофчик ищет. Хана ему.

― Он к магазину пошёл, — соврал Тимка.

― Холосо, Наштюха тепель долго не будет здесь, — кивнул Ванька и заторопился обратно.

― А мама? Нас не ищет? — спросил вдогонку Тимка.

Ванька остановился и недоумённо спросил:

― Каво?

Я махнула ему рукой и крикнула:

― Никого.

Мы переглянулись, подумав об одном и том же. Соврал Гвоздь. Соврал. Но как же хорошо стало на душе. Утки спасены, враги получили по заслугам, нас не ищут. А чего нас искать, мы же ничего не сделали, вообще ничего, а вот Гвоздь сделал.

Как только Ванька доехал до оравы, она тут же сорвалась с места. Мы медленно покатили следом, хотя знали, что расправы пока не будет. Гвоздь в садах.

Со стороны магазина доносились крики. Кричала Самохина, да такие слова, за которые лупили нас с Тимкой отцовским ремнём. Вовчик бросился к матери, а мы с остальными детьми замедлилась, пока и вовсе не остановились, увидев на дворе странное.

Баба Зоя медленно подволакивала ноги к магазину, держа в руке пустой пакет, и опиралась на тросточку. На неё неотступно, качаясь и спотыкаясь, шла Самохина и орала. “Твой выродок Настюшу убил!.. Настюшу убил!” Баба Зоя не слышала, она глухая была и на глаза подслеповатая. Самохина подавилась словами, взвыла и схватила лежавший на земле камень.

Я зажмурилась от страха и точно время остановила, звуки замолкли, и среди этой темноты и тишины вдруг услышала победный вскрик. Глаза сами открылись, я не приказывала им.

На земле лежала баба Зоя, всё ещё держа в руке пакет и трость. Из магазина вылетели продавщица Любочка и Тимофеич. Они кинулись к Самохиной, которая уже напирала, мало ей было камня. “Настюшу убил, а я тебя убью!” – кричала ведьмой.

Непонятно откуда взрослые появились. Из соседних домов повылазили, тараканами столпились возле дверей магазинчика, но разбились на две части: одна у бабы Зои, вторая у этой... Любочка и Тимофеич держали Самохину, как собаку на цепи, за шиворот, пока та рвалась к лежащей на земле бабе Зое. Над Гвоздевой склонялись, заглядывали в лицо, поливали какую-то тряпку водой, а затем клали ей на лоб. Чёрный платок валялся рядом. А белые, седые волосы разметались по земле. Оказалось, что у бабы Зои они длинные, но она всегда заплетала их в косу.

Вовчик отделился от нас, побежал к магазину и с разбега бросился к Тимофеечу, пнул того с ноги, а дядя Боря не удержался, упал. «Не трогай мать!» — закричал Вовчик. Одна Любочка не справилась и упустила Самохину, которая побежала к бабе Зое и попыталась ударить её ногой. Сбили. Толпой уложили на землю ведьму. Поймали и Вовчика, схватили за шиворот, надавали оплеух.

Мы следили за побоищем, затаив дыхание, и не заметили, как сзади подъехала машина, просигналила. Это была наша серебристая “лада”. Мама высунулась из открытого окна, и зашипела, и прокричала. Это только у мамы так получалось — и громко, и тихо одновременно:

― А ну, домой! Живо! — и не дожидаясь ответа, поехала к магазину.

С обидой мы развернулись и, крутя педали, поехали домой. Толпа на велосипедах расступилась и смотрела нам вслед, мы тоже обернулись. Сашка осталась, ей же никто не запрещал смотреть. А там уже и магазина видно не было, кусты ведь. В голову ещё мысль пришла не послушаться, спрятаться в кустах, посмотреть, что будет, но не решились.

Дома было по-особенному тихо. Не работал телевизор — выключили свет, потому что сезон полива, а воду качает электрический насос. Жужжали мухи над столом, где лежала какая-то выпечка, накрытая полотенцем. Не помыв рук, Тимка схватил пирожок и тут же проглотил. А мне в горло кусок не лез ― только вода. Мы спрятались в комнате, ожидая, когда придёт мама. Не было её до ночи, а приехали они с отцом к сумеркам. Остановились у калитки, думая, что мы не слышим.

― А детей куда?

― Понятное дело, куда.

Отец снял фуражку, потёр начавший лысеть затылок. Мы смотрели сквозь цветы на подоконнике, смотрели и не могли отвести взгляд. Превратились вслух.

― Всех?

― Гвоздева найти надо, а, как найдут, пока к Семёнычу определят. Володя Самохин делов наделать может, его заберут. Машина вот-вот должна приехать, в дороге сломалась. Настя пока в больнице, но там тоже опека пусть разбирается.

Мать цокнула языком и зашла в дом ― отец следом. Остаток вечера провели в тишине, не разговаривали, не расспрашивали. Тимка быстро уснул, а я ворочалась, глаза закрывала и платок чёрный видела, косу длинную седую, ещё и Самохину эту страшную. До ночи ворочалась, даже родители успели уснуть, а я нет, поэтому и услышала стук в окно. Это был Гвоздев.

Окна у нас были пластиковые, новые, легко открывались. Я поставила цветы на пол и вылезла к нему, села на заборчик у подъездной дорожки.

― Ты чего?

― Бабку мою убили… Самохина эта, ведьма, ― шмыгнул носом и потёр глаза.

Я вздрогнула, прикусила губу, вспоминая бабу Зою, и ничего говорить не стала. Ответы на вопросы нашлись. Странно было только, что Стёпка ко мне пришёл, у меня же отец участковый.

― И что теперь?

― Сбегу. Мне теперь только так, а то детдом.

Жалко было Гвоздя. Он мне никогда ничего плохого не делал. Всем делал, а мне нет. Я кивнула.

― Пожрать вынесешь?

Снова кивнула и залезла обратно. Скрипя половицами, пробралась на кухню и взяла всё, что только можно. Сыр, колбасу, пирожки, хлеб, но немного, чтобы ничего не заподозрили.

Когда вылезла снова, Гвоздь больше ничего не говорил, всхлипывая жевал пирожок, а я молчала, спросить нужно было, и я дождалась, когда он успокоится.

― Куда ты сбежишь?

― На хутор. У меня там крёстный. Он не сдаст. Он добрый.

― Но, может, тебя ему передадут, и сбегать не придётся.

― Пьёт он.

Гвоздь вздохнул, сложил всю еду в карманы и встал. Остался один вопрос, который меня волновал так же сильно, как и случившееся у магазина.

― А утка с утятами?

Гвоздь улыбнулся. В свете фонарного столба был он похож на чертёнка.

― А что с уткой? Всё нормально с уткой, что ей будет?

На том и попрощались. Я залезла обратно через окно, убрала улики и легла спать. Сон не шёл, но я старалась не открывать глаз. Стёпка дурак, я же отца могла попросить, чтобы его к крёстному определили. Ну и что, что тот пьёт. Все пьют. Только не каждый убивать станет. Вообще, завтра скажу, куда Стёпка убежал. Если Самохиных заберут, такая жизнь начнётся, никто теперь нас обижать не станет. А про Стёпку расскажу. Завтра.