Последний Бог: событие, имя, жест

1. Событие


2. Язык


3. Имя


4. Теофания


5. Культ


6. Народ


7. Намек


8. Четверица

Событие

Фигура Последнего Бога (der Letzte Gott) напрямую связана и завязана на Событие (Ereignis) освоения-сбывания аутентичного Вот-бытия (Da-sein) человеком в мире. Немецкое слово Ereignis трудно переводимо в этом контексте. Здесь релевантны и русские оттенки значений слова событие как со-бытие — совместное-бытие, бытие-вместе; событие как случай, происшествие, «случилось событие». В немецком семантическую линию дополняет пара режимов eigene/uneigene Dasein — аутентичное либо неаутентичное экзистирование Вот-бытия. Eigene означает собственный, что звучит в слове Ereignis. Событие-Ereignis есть присвоение бытия, его о-своение в событии-сбывании, когда человек как Dasein обращает все свое внимание и усилие на то, чтобы экзистировать аутентично.

Для Хайдеггера это напрямую связано с двумя вещами:

• Zum-Tode-sein, к-смерти-бытие. Возможность экзистировать аутентично открывается для Dasein [условно для человека] перед лицом своей конечности, то есть всегда своей собственной и неизбежной смерти.


• Позднее к этому добавляется возможность, и даже насущная необходимость, утверждения Другого Начала философии как иного более аутентичного способа мышления истины Бытия и облечения её в радикально другую, отличную от многотысячелетней европейской метафизики философию.

Сам Хайдеггер выводил слово Ereignis от слова augen — глаза, зрение. Таким образом, событие-освоение бытия есть и нечто вполне понятное, зримое.

И именно после, как некоторый результат радикальной смены мышления Dasein и человека, — [это именно у Dasein есть человек как его присутствие в мире, т. е. Dasein в некотором смысле вполне конкретно первичен], — человек может увидеть проходящего где-то на горизонте Последнего Бога, который подает ему едва уловимый намек как утверждение в аутентичности события-сбывания. А может и не даст, а может человек его не заметит, а может он и вовсе не придет.

Тем не менее, возможность Последнего Бога пройти мимо нас, — ни в коем случае не ради нас, — коренится и завязана на наше Событие-Ereignis. Грубо говоря, сместив «центр тяжести» своей экзистенции к аутентичному переживанию своей конечности и нужды в Другом Начале, мы можем и должны стать субтильным по отношению к любым Божественным, чтобы не спугнуть и быть способными узреть их и их легчайшие жесты.

В некотором смысле мы можем рассматривать смену режима Dasein, начинание Другого Начала философии, событие-сбывание Ereignis и прохождение мимо Последнего Бога как синхронные события, как одновременное одно и тоже событие Бытия.

Язык

Все, что сказано о Последнем Боге, — было впервые и единственно сказано на немецком языке с оттенками швабского диалекта, и в рамках открывшейся Хайдеггеру необходимости уйти от понятийного мышления [мышления сковывающими концептами и понятиями] классической философии. Для другого мышления истины Бытия нужен другой язык выражения этой истины, что согласуется с максимой «язык есть дом бытия». Но Хайдеггер не изобретает искусственный язык, он остается в лоне родного немецкого языка, его сельских архаизмов и диалектизмов, начиная говорить на нем совсем иначе (ср. фр. façon de parler). Его стиль отталкивается от герменевтических методов постоянного кружения-и-возвращения, акцентированного деления слов с выделением приставок и корней, обращением к простым исконным этимологическим значениям слов и их перекличкам. Несмотря на кажущуюся терминологическую перегрузку, его язык стремится говорить просто, но одновременно витиевато. Известной метафорой его мысли являются сплетающиеся и часто приводящие в тупик лесные тропки (Holzweg — конечная дорожка, ведущая к полянке для заготовки дров), проложенные в темной чаще Шварцвальдских лесов. За такую вполне заклинающую и инвоцирующую манеру речи Хайдеггер получил прозвище «шварцвальдского шамана».

Следует упомянуть и известный призыв Хайдеггера дать говорить самому языку, что на немецком звучит более прямо: die Sprache spricht. Это означает «язык говорит», только глагол образован от того же самого корня, что и существительное. На русском примерно можно сказать пусть сказ сказывает [себя]. В этой фразе кроется призыв обратить пристальное внимание не к речи [дискурсу; тому, о чем и как мы говорим], а к языку, на котором и в лоне которого свершается это говорение.

Имя

Как и в случае во всеми известными Божествами, корневое имя собственное Последнего Бога нам неведомо.

Мы имеем дело с его «хейти», то есть поэтическим приемом иносказательного называния, дейксиса.

Он — Последний, Letzte. По Хайдеггеру все классические Божества, а он говорил и отсылал преимущественно к грекам, бежали из мира из-за грубости, невежества и хамства людей. Божества субтильны, пугливы и нежны. Шум потревоженной охотником ветки заставляет нимф бежать до нового места. Грубость мышления, грубость языка, технический напор на природу, общество и человека, все это им чуждо и не оставляет укромного места. Божества сбежали от таких людей, какими мы стали и есть поныне.

Современное человечество живет в бытийно-историческом зазоре, когда старые Божества уже ушли, а новые Божества ещё не пришли, — пишет Хайдеггер. И вопрос истины Бытия — это тот очаг, то пламя, вокруг которого в ночи мира должны сойтись предельно чуткие и настойчивые в мышлении смертные и нуждающиеся в их стражничестве этого вопроса Бессмертные.

Соответственно, Последний Бог — не просто один из старых Божеств, но, вероятно, и не один из сонма Божеств грядущих. Он — Последний. Это не означает, что вне его и после него никаких иных Божеств не будет. Возможно, что изменив своё отношение к Бытию и сущему, Божества вернутся и Последний Бог будет последней, отдельной от их кавалькады и самостоятельной фигурой, которая не приходит в мир чтобы быть, остаться в нем, но проходит мимо, бросая едва уловимый взор на нас сюда.

Помимо того, что он der Letzte, он ещё и Gott. Из обилия вариантов слова «бог» и синонимов, которые использует сам Хайдеггер (например, Бессмертные или Göttlichen, Божественные), он употребляет классическое der Gott. Примечательно, что в немецком языке твердое закрепление за «Богом» грамматического мужского рода есть позднее новшество, которое напрямую связывают с утверждением христианства. В более древние времена «Бог» был среднего рода, что указывала на его превосходство над половым предопределением и в целом на возвышенность над мирским. Отчасти исправление имен, и развитие глубинной теологии в сторону апофатического измерения и различия природ Божества, было проделано рейнскими мистиками и, в частности, Майстером Экхартом в его учении о Gott/Боге и его основанности, укорененности в  апофатической Gottheit/Божественности.

Поэтому считаем допустимым аккуратное употребление формы Последнее Божество.

Также немецкое слово Gott восходит к протоиндоевропейской лексеме *ǵʰutós, означающей воззваный, выкликанный; тот, кто явился в ответ на устный призыв-воззвание. Это вновь отсылает нас к пристальному вниманию к языку, речи и очагу Бытия, к которому сходятся смертные и Бессмертные.

Но ничего, кроме эпитета «Последний», мы об этом Божестве не знаем.

Имя его нам неизвестно.

Теофания

Единственно описанное, ключевое и важнейшее явление Последнего Бога — это его прохождение мимо где-то на горизонте нас и легкий намек, кивок.

Нам неизвестны никакие иные его характеристики, облик, иконография, местоимения-эпитеты, детали его пути, откуда и куда, и т. д. Мы не знаем ничего. В этом отношении предельная лаконичность его «облика» и мимо-хождение могут отсылать к апофатичности, потому что утверждения о том, кто и что он есть, предельно скупы по сравнению с бесконечной вереницей перечислений того, кто и что он не есть.

Последний Бог проходит мимо нас, в стороне от нас, возможно с некоторой опаской и брезгливостью «а не грубы ли они настолько, чтобы проходить столь близко, чтобы быть замеченным».

Наконец, он может и вовсе не пройти мимо нас, так и оставшись незамеченным, не-мимо-прошедшим.

В своем последнем интервью журналу «Spiegel», которое по настоянию Хайдеггера вышло после его смерти, он рассуждает о бытийноисторической (Seinsgeschicht) оставленности мира и мысли, и оставляет следующий энигматический пассаж:

«Только Бог еще может нас спасти. Нам остается единственная возможность: в мышлении и поэзии подготовить готовность к явлению Бога или же к отсутствию Бога и гибели; к тому, чтобы перед лицом отсутствующего Бога мы погибли.

Мы не можем призвать его мыслью; мы можем, самое большое, пробудить готовность ожидания».

Хайдеггер не уточняет о каком вообще Боге он говорит, но общие намеки и контекст фразы и всей его философии, позволяют провести тропинку именно к Последнему Богу и необходимости человеку стать чутки, нежным и субтильным в своем мышлении и стремлении к Божественному. Божество нельзя громко окликнуть, принудить придти с помощью заклинания. Речь идет о пробуждении готовности даже не встречи, но ожидания [«подготовить готовность»]. А к возможной теофании и жестам Последнего Бога добавляется ещё и возможность [!не обязательство] спасения.

Культ

Фигуру Последнего Бога нельзя вписывать в какой-либо старый пантеон либо отождествлять с каким-либо одним из уже убежавших Божеств. Хайдеггер предостерегает от этого и это противоречит ходу развертывания его мысли.

Прохождение мимо Последнего Бога абсолютно точно не есть второе пришествие Иисуса Христа. Согласно Хайдеггеру, изнутри христианской теологии и метафизики невозможно решить вопрос об истине бытия, это будет лишь вновь-возвращением и переиначиванием всей той же мертвой метафизики Первого Начала философии. Многочисленные и довольно резкие критические пассажи в адрес христианства содержатся в «Чёрных тетрадях» Хайдеггера, что тоже блокирует перенос и интерпретацию образа Последнего Бога в христианском русле.

В ряде аспектов мысль и те пассажи Хайдеггера, где он вплотную подходит либо заходит на территорию теологии, весьма близки внехристианским, т. н. «языческим» теологиям и метафизикам (преимущественно хенологического и адвайтистского толка). Но и в этом отношении следует избегать проведения прямых параллелей, тождеств и инкорпораций.

Вообще, Хайдеггер очень элегантно решает проблему «монотеизм vs. политеизм». Он говорит, что ответ на этот вопрос должны найти сами Божества  они должны собраться все вместе на тинге и решить, много ли их или они суть одно.

Теофания Последнего Бога носит эсхатологический характер в этимологическом значении: от др.-греч. ἔσχατος «последний» и λόγος «слово».

Суть истории Бытия в его Первом Начале — это его планомерное постепенное истончение, забвение и даже забвение самого факта что «мы о чем-то забыли». Последний Бог и его последний жест, намек, который есть ответ на аутентичное событие-сбывание обращенного на свою конечность вот-бытия и начинающегося Другого Начала.

В целом же, можно смело говорить, что культ Последнего Бога, в классическом и идолатрическом понимании, невозможен и ошибочен.

Народ

В некотором смысле у Последнего Бога есть «свой народ». Не жрецы, адепты либо «рабы», но, как называет их Хайдеггер, — единичные (die Einzelne), грядущие (die Zukünftigen) или, иногда, «великие сокрытые одиночки».

У Хайдеггера это те воистину немногие, кто посреди исторической бытийной скудности, нужды, скуки и вопреки мельтешащему ажиотажу das Man [безликий, массовый неаутентичный «субъект», вместо экзистирующего человека], — сохраняют мышление о Бытии, опрашивают его, вымалчивают в тишине аккуратную мысль. Они — переходные, которые тихо шествуют поодиночке в зазоре между уже умершей и завершившейся метафизикой Запада, включая все её «традиции», — но тем не менее, все продолжающей гальванизировать и реанимировать, перекладывать и пересобирать свой разлагающийся труп мышления, — и все ещё не (noch Nicht) начавшимся Другим Началом философии. Они суть последние стражи и пастухи огня Бытия и перехода (Übergang).

Если говорить о какой-то их «сословной принадлежности», то это будут философы и поэты, причем к последним относятся и люди искусства в целом. Хайдеггер говорит, что философия и поэзия суть сестры, которые восходят на равно высокие вершины двух гор, и переход между ними возможен не через спуск-и-подъем, но через прыжок с вершины на вершину.

Философская мысль опрашивает и вымысливает Бытие и его истину, а мысль поэтическая выводит её в слове и искусствах. Сфере поэзии и искусства принадлежит и само Священное (das Heilige, Sacrum). Они берут своё начало из Священного, питаются им, выражают и транслируют его. И философы, обращаясь к поэзии и поэтам, обращается в их лице к Священному. Любое творчество как этимологическое значение греческого слова ποίησις выведение-на-свет, к-бытию-приведение, вот-сюда-поставление, — пребывает и прибывает под сенью Священного.

Известно, что на представление о Священном у Хайдеггера оказали большое влияние идеи Рудольфа Отто, который утверждал что сущность опыта священного заключается в неразрывном, фасцинирующем переживании невероятного, нуминозного ужаса-и-восторга. Священное есть опыт ужаса, и Angst как беспредметный экзистенциальный ужас ни от чего, но в пределе указующий на конечность и смертность, есть один из важнейших элементов аналитики Dasein.

Можно сказать, что Последний Бог есть Божество философов и поэтов. Но здесь следует исключить два ошибочных понимания значения «Бог чего-либо».

• Последний Бог есть Божество философов не в том смысле, как это было у философов просвещения и деизма, как некоторая инструментальная и техническая инстанция, искусственно измысленная и оторванная от религии; необходимая как deus ex machina для построения наукообразных картин мира в соответствие с актуальным уровнем развития науки и техники. Т. е. это не тот «Бог», к которому прибегают как к палочке-выручалочке, когда не могут объяснить предельные основания или механику.


• Последний Бог есть Божество философов не в том смысле, как это предлагается в рамках позднего натуризма и приписывания тех или иных природных явлений воле и покровительству Божества. Как Зевс не есть Божество всех существующих молний, а Доннар не есть Божество всех раскатов грома, хотя оба они, согласно мифам, способны метать перуны и вызывать грохот небес. Так же и Последний Бог не есть покровитель, отец либо «функционер» всех философов

В меру возможности перевода философского текста и фундаментальной интенции Хайдеггера на иные языки, — если они будут усвоены, найдут своих мыслителей, которые последуют за его мыслью и предлагаемым изменением façon de parler, — «народ грядущих» может быть собран из сокрытых одиночек любых этничностей и национальностей. Как тех, кто из их лона отправился торить тропу и наводить мост в сторону других бесконечных возможностей мышления и истории.

Намек

Намек (Wink) — это тот единственный, едва уловимый жест Последнего Бога в наш адрес, который он делает [или не делает] проходя мимо, как заверение и знак, что событие-освоение Бытия сбылось.

Немецкое слово Wink уходит корнями в два значения:

• Махать рукой, покачивать, кивать, приманивать. Делать легкий жест телом. Сюда же относится и значение подмигивать, закрывать один глаз как намек. Считается что в германоязычной культуре распространение подмигивания (winken) связано с культом одноглазого Божества Вотана/Одина.


• Как синоним английского Hint — намек-подсказка, хитрость. В таком случае намек-Wink может быть переведен в сферу языка как некоторый лингвистический, языковой «жест» который будет едва либо незримо проговариваться в иной языке иного мышления истины Бытия.

Связь намека Последнего Бога с утверждением, что мы все сделали правильно в событии-освоении нашего Вот-бытия и нахождении нужного слова (das Wort) для выражения в мысли и [Священном] искусстве истины Бытия, — делает фигуру и жест Последнего Бога фундаменталь-онтотеологическими.

Но этот жест едва уловим, он легок, сделан-брошен как бы невзначай, без усилия в том, чтобы мы уж точно его увидели и восприняли. Мы вообще можем его проморгать, поэтому мы должны быть чутки и не проявлять торопливой и жадной настойчивости.

Четверица

Четверица или das Geviert — это наглядная иллюстрация и структура Бытия, как её видел Хайдеггер.

В понимании Четверицы принципиально важно уходить от любых аналогий, связанных с символикой креста. Четверица не имеет отношения к христианскому распятию, к солнечному или годичному колесу, к «андреевскому кресту» и т. д.

Все части Четверицы следует мыслить совместно и всегда вместе; помянули или упомянули один — следует привлечь и вспомнить и остальные три.

В центре Четверицы располагаются Бытие-Sein/Seyn, либо Da-Sein, либо иногда das Ding-Вещь. Нечто в центре есть результирующее в-центр-проявление, сумма всех четырех сторон das Geviert.

Четверица складывается из наложения накрест двух осей Бессмертные/Божественные—смертные/люди, и Небо/Мир — Земля.

По Хайдеггеру между Миром и Землей постоянно происходит спор, πόλεμος. А вот Божественные и люди друг другу противопоставлены, т. е. они далеко не обязательно враждуют, распря между ними — это возможность, но не данность. Данность это то, что они стоят друг напротив друга на расстоянии. Божественные располагаются на «одной плоскости» с Небом/Миром, а люди на одной с Землей, что указывает их взаимные близости.

Бытие вообще, наше Вот-бытие и вещь есть пересечение этих четырех начал, инстанций либо сил.

Сущность Неба/Мира — быть космосом, устанавливать закон, давать большое пространство для бытия-в-мире [in-der-Welt-sein], то есть Небо/Мир есть открытость.

Сущность Земли, которая пусть и принадлежит Миру, но спорит с ним, ибо она выражает принцип сокрытости. Земля дает вещам материю и стремится укрыть и укрыться от Неба.

Люди же суть смертные в Мире, на Земле и под Небом, это их главная черта — осознание своей неизбежной смертности и возможность заступания в смерть. А также в своей философии и искусствах они движутся навстречу очагу Бытия в центре, поэтически приводят бытие в мир как истину несокрытости (Ἀλήθεια).

А Божества суть Бессмертные, они не ведают смерти перед собой, поэтому они озадачены и вопрошают о своем собственном Бытии исходя из других предпосылок и позиций, и в удержании вопроса о Бытии им нужны стоящие напротив них люди.

• Соответственно, если Земля окончательно закрывается в себе, в темной утробе материальной инерции, исчислимости и хтонической нещеты;


• Если Небо отворачивается, а гармония Мира-космоса распадается;


• Если человек предается земельности, вовлекается в грубость, расчет, махинации с сущим, если ему становится «все понятно в мире»;


• Если тогда Божества бегут из Мира и от людей, напуганные и не терпящие горделивого хамства «последних людей»;

То тогда вся Четверица распадается и происходит полное забвение Бытия, священных истоков вещей [искусства, ремесел, поэзии], а наше конкретное Вот-бытие впадает а пустую ажитацию игр и перекомпоновки сущего, в бесконечное производство одного и того же из одного и того же; впадает в нигилизм как финальное забвение того, что что-то было утрачено; в скуку и лишение жизни какого-либо смысла; в отрицание своей смертности, конечности, в сплошную неуатентичность и слепоту [uneigene] из которой невозможно вымолчать и вымыслить, — нет, не прошествие Последнего Бога на горизонте, — но даже саму мысль о том, что что-то фундаментально и совсем не так, как должно быть.

I

Der letzte Gott

Das Kommendste in Kommen, das austragend sich als Er-eignis ereignet.

Das Kommen als Wesen des Seyns.

Frage das Seyn! Und in dessen Stille als der Anfang des Wortes antwortet Gott.

Alles Seiende mögt ihr durchstreifen, nirgends zeigt sich der Spur des Gottes.

Последний Бог

Наиприходящее в прихождении, что, конституируясь, случается как событие.

Приход как сущность бытия.

Спросите само Seyn-бытие! И в его молчании как Начало слова ответит Бог.

Вы сможете обойти все сущее, но вы никогда не нападете на след Бога.

II

Последний Бог — это Начало самой долгой судьбы (Geschichte) по самому короткому пути. Долгая подготовка необходима для великого мгновения его прохождения мимо. Для такой подготовки народы и страны слишком малы, они закрыты для истинного роста и преданы Machenschaft.

Только великие и скрытые одиночки будут готовить тишину для мимохождения Бога и готовить между собой молчаливый настрой».

Askr Svarte