Последние часы.
𝐸𝑙𝑖𝑥𝑧'𝑠Мама умерла неделю назад. Ещё никогда я не чувствовал себя хуже, чем всё это время. Ещё пару месяцев назад врач говорил, что хоть какой-то шанс есть, но потом, в один из приёмов, сообщил: остался всего месяц. Месяц, мать твою! Я сразу же переехал из общежития академии домой — хотелось хотя бы чуточку больше времени проводить с ней. Отец, Готье и Габриэлла хотели того же. Все мы были привязаны к ней, а теперь будто кусок души вырвали.
Помню наш последний вечер. Я сидел на краю её кровати и рассказывал о своём дне, об экзамене, который боялся завалить, а она внимательно слушала и поглаживала мою руку. Мне даже не нужны были её слова, одного присутствия хватало с избытком — она умела успокаивать без слов. Тогда я ещё думал, что у нас есть неделя, но ошибся. Она умерла под утро.
Отец рассказывал: когда он навещал её утром перед работой, она постоянно радовалась, что может встретить рассвет. Самым ужасным для неё было умереть в последние часы ночи. Мама считала, что в это время ночь только сильнее вступает в свои права и не хочет уходить, а потому забирает бедные души с собой. Каждую ночь одно и то же, и всё по новой.
Смерть близкого человека совсем выбивает из колеи. Я даже не помню, как прошли похороны, помню только, что погода была ужасная, дождь лил как не в себя. Наверное, это к лучшему. Не хотелось, чтобы в такой день светило солнце.
С того дня в моей жизни многое изменилось, и не только в моей. По отцу это тоже сильно ударило. Он стал задерживаться на работе допоздна, уезжал раньше всех, даже не завтракая. Было видно, как ему тяжело: он специально снова заваливал себя делами, дабы не думать обо всём этом. Я, в принципе, далеко от него не ушёл — делал то же самое, но с учёбой. Уезжал утром и возвращался, когда зори уже давно отгорели. Даже домашние задания я предпочитал делать в академии. Дома всё напоминало о ней, даже собственное отражение...
Проходя поздно вечером мимо комнаты Габриэллы, я слышал её всхлипы. Иногда заходил с тихим стуком, и она тут же утирала глазки рукавами ночной кофточки. От этого только сильнее щемило в груди. Я оставался с ней и успокаивал, читал сказки про принцесс и фей, и засыпала она на удивление быстро. Пару раз я и сам засыпал рядом с ней.
Сильвия сообщила на следующий день после похорон, что тот простудился. Кажется, очень сильно: температура так и держалась, ненадолго падая днём, а к ночи снова подскакивая. Домработница рассказывала, что брату тяжело даже с кровати встать. Тогда мои переживания стали ещё сильнее, я не хотел верить в то, что судьба может быть настолько злой.
Ночами я заходил к нему проведать. К моему счастью, он всегда спал. Я тихо проходил вглубь комнаты и присаживался на край постели, брал его ладонь в свою и поглаживал. Готье всегда выглядел как беззащитный зайчонок, которого только и нужно, что оберегать. Я скучаю по тем временам, когда мы были ещё близкими и беззаботными детьми.
Когда я приходил из школы, он тут же бежал меня обнимать, сидел рядом и о чём-то расспрашивал, пока я делал уроки, а потом мы вместе играли, а иногда и засыпали. Тогда отцу приходилось разнимать нас и укладывать по местам, но потом брат каким-то чудом снова оказывался у меня в комнате.
В этот раз я снова тихо открыл дверь и вошёл. Сильвия говорила, что сегодня Готье чувствовал себя ещё хуже. Если завтра будет то же самое, придётся вызывать врача.
Теперь слышался не только тихий голос, но и слабый всхлип. С личика напротив одна за другой покатились слёзы. На пару секунд я застыл, совсем не понимая, что делать и нужно ли вообще что-то предпринимать. В груди неприятно защемило: я не мог видеть их слёз. Ни о чём не думая, я аккуратно подхватил Готье и обнял, прижимая к себе.
Я чувствовал жар чужого тела и то, как понемногу намокает моя рубашка в районе плеча. Как в детстве, я положил руку ему на спину и начал медленно поглаживать — он всегда успокаивался только так.
К счастью, это работало. Готье начал понемногу успокаиваться, а я всё продолжал тихо шептать и поглаживать его, как зайчонка. Это даже расслабляло. Давно же я не проводил с ним время.
Он был сонный и уставший, поэтому без всяких вопросов снова прижался ко мне, засыпая. Мне совсем не хотелось выпускать его из объятий, но было надо. Переборов себя и отстранившись от Готье, я уложил его обратно и пошёл к себе.
Сбросив вызов, я наплевал на лекцию и побежал к выходу из здания. На такси доехал очень быстро. Уже там встретился с врачом — кажется, это и был мистер Дон — и попросился к Готье.
— Сейчас мы дали ему снотворное и пару крепких препаратов, надеемся, что скоро температура немного спадёт...
Врач что-то говорил дальше, но я совсем перестал его слушать. Сейчас меня интересовал только человек на койке. Кожа брата казалась непривычно бледной, губы немного посинели, а привычный румянец на щеках и вовсе пропал. Казалось, что это и вовсе не он. Внезапно в голове всплыл образ мамы, когда её в последний раз выписали из больницы, — она выглядела точно так же...
Я пришёл на следующий день с небольшим пакетом фруктов. Вчера мне посоветовали не сидеть зря, ведь пациент под действием лекарств проспал бы ещё часа три-четыре точно.
Не спеша я зашёл в палату. Готье уже сидел. Его койка стояла около окна, что, наверное, было единственным его развлечением в этих белых стенах. Я положил фрукты на тумбочку и стал просто топтаться рядом. Было как-то неловко вот так стоять перед ним и не находить слов — хотя в голове их крутилось много, они никак не складывались в предложения.
— Знаешь, мне снился странный сон. Будто ты пришёл ко мне ночью после кошмара и стал успокаивать, — первым нарушил тишину именно младший.
Слышать эти слова было странно и одновременно больно, они резали точно по сердцу. Осознание того, что он считает это лишь сном и ни каплей реальности... Посмотри, Гедеон, к чему привели твои попытки защитить его: теперь он считает сном то, что ты просто пришёл и успокоил его!
— Мне понравилось, не хотелось, чтобы он заканчивался, — снова послышался всё такой же хрипловатый голосок.
Внутри будто дёрнули невидимый рычаг, и я совсем не отдавал себе отчёта в действиях. Налетел на него, чуть ли не сбивая обратно на кровать. Как и тогда, прижал его к себе в объятиях и аккуратно поглаживал выпирающий позвоночник.
Весь день я провёл около Готье. Мы разговаривали обо всём и ни о чём, шутили, иногда дурачились и надоедали медсёстрам. Были детьми, которыми навсегда остались в уголках памяти друг друга. Этот день снова сблизил нас с Готье. Мы начали всё заново — заново доверять друг другу и быть братьями, что не могло не радовать.
Я приходил к нему всё время вплоть до самой выписки. Иногда со мной ходил и Николас — хотел хоть как-то поддержать, да и с Готье быстро поладил (каждый раз удивляюсь его общительности).
Через две недели брат уже был дома и чувствовал себя намного лучше. Казалось, он идёт на поправку и вот-вот, совсем скоро, снова будет ходить в лицей, снова начнутся тренировки над материей.
Я стоял над каменной плитой и до сих пор не мог в это поверить. До этого момента всё совсем не воспринималось как реальность, казалось страшным сном. Вот он сейчас проснётся, и всё будет как раньше. Брат снова будет встречать его дома после академии с радостными воплями, иногда к нему будет присоединяться малышка Габи... Но нет.
Готье больше никогда не встанет и не встретит его. Он больше никогда не будет звонко смеяться, расспрашивать про академию и беркутов. Он больше никогда не поднимется из-под этой сырой земли. Я ещё раз взглянул на каменную табличку с красивой выгравированной надписью: «Готье Хитклиф».