Последнее слово о фетальном тестостероне

Статья Аманды Шаффер, Slate

Перевод Marina Fridman, примечания «Социального компаса», редакция Наталии Бутковой

Ребекка Джордан-Янг мастерски раскритиковала методологические недостатки исследований связи между тестостероном и гендерными различиями. Среди прочего она указывает, что вера в наличие данной связи базируется не на результатах исследований, а появляется еще до их проведения — существует убежденность в «естественности» межполовых различий в психологии и способностях (хотя в той же степени они могут обуславливаться и влиянием социума), которая в дальнейшем диктует выводы конкретных исследований, хотя, по идее, должно быть наоборот.

Попробуйте начать разговор о том, лучше ли раздельное обучение для мальчиков или почему так мало женщин-профессоров естественных наук в Гарварде, или почему мужчины-финансисты «прирождённо более агрессивны», и рано или поздно кто-нибудь да использует это удобное биологическое объяснение различий полов: эмбриональный тестостерон. Обычно считается, что ранние гормональные воздействия формируют «мужской» и «женский» разум [хотя сейчас уже ясно, что мозг, ум и психика индивидуальные, а не «женские» и «мужские». Прим.СК].

Таким образом, как гласит это расхожее мнение, пренатальный «маринад» помогает «лепить» мужские и женские характеристики, возникающие существенно позже — сексуальные желания, интеллектуальные таланты, личностные качества и карьерные интересы — причём способами, разными у разных полов. Громкий хор исследователей и популярных писателей, в том числе психологов Саймона Барона-Коэна, Сьюзен Пинкер и Стивена Пинкера, психиатра Луанн Бризендин и психотерапевта Майкла Гуриана, часто использует пренатальные гормоны для объяснения мужского и женского поведения [и в первую очередь для обоснования утверждения — как сегодня ясно,неверного — что межполовые различия — самая большая разница, что в этом поведении есть. Прим.СК].

На первый взгляд наука, похоже, предлагает надежную поддержку этой точки зрения: в сотнях статей сообщается о связи между уровнем пренатальных гормонов и, скажем, тем, какие игрушки предпочитают девочки и мальчики в детстве, насколько они агрессивны или насколько легко они могут мысленно вращать объекты, или (когда они станут немного старше) сколько они мастурбируют.

Считается, что, поскольку у мужчин больше пренатального тестостерона, а тестостерон является мужским гормоном, то, конечно, он должен объяснять «мужские» особенности ума.

[Правда, о конкретном механизме воздействия большего тестостерона есть только смутные догадки, а сторонниками этой гипотезы он описывается в крайне расплывчатых фразах, в предельно общем виде, без объяснения, как его превышение ответственно за специфические различия психики девочек и мальчиков (скажем, для главного в западной культуре — связь с худшими навыками пространственного мышления). Другой минус этой идеи - прямо померить уровень тестостерона у плода мы не рискуем, т.к. можем навредить, а посему он оценивается при рождении, когда уже мог измениться, или по косвенным признакам, вроде пальцевого индекса, оценивающего уровень гормона очень неточно.

И, что для данной гипотезы хуже всего: её сторонникам конкретный механизм действия тестостерона вовсе не интересен, а важен чисто идеологически, как «научная» маркировка «мужского». Упирая на эту гипотезу, они решают не научную, а идеологическую задачу, так как утверждение «естественности различий» женщин и мужчин важно для обоснования дискриминации и неравенства. Прим.СК]

Эта точка зрения «жрёт много воздуха», и для её опровержения требуются кропотливые усилия. Несколько месяцев я пыталась отделить злаки от плевел в серии публикаций Slate о психологических различиях между полами. (Каждый известный мне писатель, который пытался разобраться в этом вопросе, вспоминает о процессе анализа всей этой литературы с некоторым содроганием). Так что я с радостью прочла умную и доказательную критику профессора Барнард-колледжа в Колумбийском университете Ребекки Джордан-Янг: «Мозговой шторм: недостатки в науке о половых различиях». Джордан-Янг утверждает, что наука о пренатальных гормонах, поле и мозге «больше напоминает кучу мешанины, чем твердую структуру». И она знает, о чем говорит.

Будучи экспертом по измерениям и планированию экспериментов, Джордан-Янг провела последние 13 лет, прочёсывая литературу по организации мозга, анализируя предположения, методы опроса и статистические практики, сравнивая одну статью с другой. Она подчеркивает, что гормоны плода должны иметь значение для мозга — так или иначе. Но, разобрав более 400 исследований, которые пытаются понять происхождение определенных психологических различий полов (реальных или предполагаемых), она приходит к выводу, что разница во внутриутробном тестостероне — крайне хлипкое объяснение.

Пренатальные гормоны, безусловно, важны для развития гениталий. Андрогены, такие как тестостерон, влияют на развитие мужских структур, таких как пенис и семенные каналы. Но более спорный вопрос всегда заключался в том, существует ли дихотомия в формировании ума и психики, «женский» vs «мужской», обусловленная тестостероном или эстрогеном. Как пишет Джордан-Янг, в течение многих десятилетий ряд исследователей упорно старался это доказать, рассматривая мозг как «вспомогательный репродуктивный орган».

Эта презумпция [ни на чём не основанная, т.к. 1) «общечеловеческое» в нас сильней «гендерного», в чём бы последнее ни состояло, 2) даже у животных различия в физиологии или структуре мозга, как показывает Гирт де Ври, скорей обеспечивают «сходство» поведенческого или психического выхода. То же самое, вероятно, относится и к людям не в меньшей мере. См. самый яркий пример из орнитологии. Прим.СК] привела к некоторым странным искажениям, вплоть до смены точки зрения на противоположную.

Например, в начале 1970-х годов в одном исследовании сообщалось, что мальчики, чьи матери принимали синтетический эстроген, который, как считается, предотвращал осложнения во время беременности, в дальнейшем имели тенденцию вести себя «менее по-мужски», в т.ч. менее агрессивно или напористо. Вскоре, однако, исследования на животных показали, что тестостерон превращается в эстроген в мозге и на самом деле, похоже, действует наоборот — побуждает мальчиков действовать более типично мужским образом.

И вскоре после этого, как отметила Джордан-Янг, изменились выводы в исследованиях на людях. Появились работы, сообщающие о том, что мальчики, подвергшиеся пренатальному воздействию синтетического эстрогена, могут показать более мужское поведение. Данные о воздействии синтетического эстрогена и прогестерона являются сложными. Но что поразительно, по словам Джордан-Янг, что выводы авторов подозрительно точно совпадали с их предположениями [и в первом, и во втором случае].

Тревожные звоночки звучат все чаще, когда Джордан-Янг сравнивает более свежие результаты. Конечно, ученые не могут изменить пренатальное воздействие гормонов на человека, а затем посмотреть, что происходит в контролируемом эксперименте. Они также не могут измерить что-либо непосредственно в мозге плода. Вместо этого они должны полагаться на «квазиэксперименты» и прокси-переменные для определения уровня гормонов. Джордан-Янг показала, что это оказывает особое влияние на проверку внешней валидности предположений — насколько вывод из данного исследования хорошо согласуется с другими данными разного рода [в отличие от внутренней валидности — насколько проверяемая теория соответствует фактам]. Возьмем один пример: психолог Мелисса Хайнс измерила тестостерон в крови беременных женщин и связала более высокие уровни гормона с более мужским поведением у 3,5-летних, определяемым как «участие в типичных для определённого пола играх и мероприятиях, использование гендерно-типичных игрушек».

Между тем, психолог Саймон Барон-Коэн измерил тестостерон в амниотической жидкости и связал более высокие уровни гормона с тенденциями, которые он считает типичными для мужчин (меньший зрительный контакт в возрасте 1 года, более слабые социальные отношения и более ограниченные интересы в возрасте 4 лет). Единственная проблема в том, что Хайнс обнаружила соответствующую связь для девочек, а не для мальчиков. [Также после нашумевшего исследования отличий женского коннектома от мужского выяснилось, что «женские» особенности связей типичны для тех подростков, что особенно преуспевают в математике — а в США это мальчики. Прим.СК]. По некоторым показателям Барон-Коэн нашел связь только для мальчиков, а по другим параметрам — для мальчиков и девочек, взятых вместе. Что касается игрового поведения, он сообщает об отсутствии связи с уровнями тестостерона для обоих полов. Поэтому сложно, объединив результаты этих проектов, придумать последовательную теорию. Это мешанина.

Исследования людей с интерсексуальными расстройствами требуют такого же тщательного изучения. Большое количество исследований посвящено изучению женщин и девочек с врожденной гиперплазией надпочечников (ВГН), генетическим расстройством, которое связано с перепроизводством андрогенов, таких как тестостерон. Поскольку характер гормонального воздействия на организм этих женщин схож с испытываемым мужским организмом, верящие в воздействие фетального тестостерона считают, что их поведение и интересы должны быть «более маскулинны».

В самом деле, ряд данных показывает, что женщины с ВГН могут быть более склонны, чем их сестры, играть с машинками и конструкторы - как мальчики. Они могут «реже отдавать предпочтение браку и материнству, чем карьере», — пишет Джордан-Янг. Кроме того, они могут с большей вероятностью проявить интерес к карьере, в которой доминируют мужчины, например, быть инженерами и пилотами авиакомпаний. Это доказательство стало «звездой» дебатов: действительно ли в этих областях меньше женщин, потому что они изначально менее заинтересованы в карьере в них (против мнения, что женщин там меньше вследствие дискриминации)? Зачем настаивать на равенстве в любой области, где доминируют мужчины, если против природы, предопределившей все при помощи фетальных гормонов, не попрёшь?

Но никогда не было ясно, насколько исследование девочек и женщин с ВГН репрезентативно для других женщин. Многие из них рождаются с маскулинизированными гениталиями. Это может заставить их свободнее выражать предпочтения, которые менее распространены или приемлемы для девочек — например, желание стать лётчиком [а окружающие, посчитав их «ближе к мужчинам», меньше будут им запрещать это, слабее будут удерживать в традиционной женской роли. Прим.СК]. Девочки с ВГН также проходят обширный медицинский контроль и лечение, и это тоже может иметь значение. Джордан-Янг приводит интригующий эксперимент середины 1980-х годов, в ходе которого Froukje Slijper изучала девушек с диабетом, также как девушек с ВГН и девушек контроля, без медицинских проблем. Она обнаружила, что «обе группы девушек с хроническими заболеваниями показывали больший ранг маскулинности», чем обычные здоровые девочки. Независимо от причины, результаты должны заставить нас приостановиться и не переносить данные, полученные на этих девушках с ВГН, на поведение обычных девушек без проблем с тестостероном [в т.ч. потому, что «большая маскулинность» девушек с ВГН, возможно, имеет другое объяснение, связанное с ослаблением «втискивания» их окружающими в прокрустово ложе гендерных стереотипов: вследствие болезни ли, веры ли в то, что в связи с ней в них «больше мужского» Прим.СК].

Итак, что остаётся в сухом остатке? В свете дотошного анализа Джордан-Юнг трудно назвать какую-либо особенность мужского или женского поведения, которая последовательно совпадает с пренатальными уровнями тестостерона в нескольких моделях исследований. Никакая из мер с ними не согласуется [с гипотезой о связи с ними]: ни агрессивность, ни привычка мастурбировать, ни даже способность вращать объекты в уме, которая долгое время считалась золотым стандартом исследования половых различий, потому что это навык, по которому мужчины и женщины в среднем достоверно отличаются. Можно сослаться на исследования, что цитируют все эти утверждения. Но вот чего нет, так это независимого подтверждения данных тезисов разными подходами — и рассмотрением разных групп лиц (скажем, с расстройствами, такими как ВГН, или без), и разными способами оценки воздействия пренатальных гормонов (скажем, через амниотическую жидкость, материнскую кровь или пальцевый индекс), [чтобы они не противоречили друг другу, как сейчас]. После десятилетий исследований, если действительно и существуют устойчивые связи между пренатальными гормонами и «мужским» или «женским» сознанием, разве мы не увидели бы эти [предположительно, одни и те же!] связи во многих различных видах исследований?

Это важно, потому что одержимость пренатальным тестостероном часто отвлекает нас от других вопросов. Это может заставить нас забыть о том, насколько изменились гендерные нормы — подумайте обо всех этих женщинах-бухгалтерах, юристах и врачах, которых не было ещё 50 или даже 30 лет назад [в странах Запада, в СССР уже были], — и о том, насколько удивительно схожи мозг и ум мужчин и женщин. Это самопроизвольное уничтожение различий (с их предполагаемыми объяснениями) также поднимает реальные проблемы. Как показывает растущий объем исследований, если гендер в объяснениях наших способностей выдвигается на первый план и действует страх подтверждения стереотипа, это ухудшит результаты мужчин в тестах на социальную чувствительность и оценки женщин в тестах по математике, и уменьшит высказываемый женщинами интерес к количественным исследованиям. [Существование угрозы подтверждения стереотипа было недавно поставлено под сомнение, так как попытки репликации исследований не увенчались успехом - прим.Equality] Джордан-Янг проделала огромную работу, распутав утверждения о гендере. Мы должны прочитать, процитировать и поблагодарить ее. А затем давайте двигаться дальше.