Последнее слово Анны Архиповой

Прежде всего я хотела бы также поблагодарить всех участников процесса: суд, секретаря, защитников, слушателей и, конечно, в первую очередь самых замечательных на свете экстремистов. Ребята, я вас очень сильно люблю. Спасибо, что вы были рядом. Спасибо вам огромное всем.

В нашем деле самым тяжёлым для меня является обвинение в политической ненависти. Нет ни одного человека, которого я бы ненавидела. Даже тех, кто мне не нравится, можно сосчитать по пальцам. Это чувство мне максимально не свойственно, ведь в каждом человеке я стараюсь находить что-то хорошее. Даже в самом отъявленном негодяе найду. Это чистая правда — я просто не способна на ненависть, так как с детства выучила, что ненависть — залог страданий. Спасибо «Звёздным войнам».

Моя мотивация проста — я против войны. Я хочу лучшего будущего для России. Всю жизнь я стараюсь действовать в соответствии со своей совестью, хоть это и не всегда получается. Когда началась война, именно совесть не позволила мне остаться в стороне. Люди по обе стороны границы заслуживают мира, солдаты должны были быть со своими семьями, а не в блиндажах. Погибшие должны были жить. Мне одинаково больно за всех, вне зависимости от флага.

Вчера во время прений Андрей Вениаминович выразил мнение, что я, в отличие от остальных подсудимых, не подлежу призыву. Да, это так. Но я проходила военную врачебную комиссию. Я проходила тесты на профпригодность. И рискну предположить, что в военкомате я провела больше времени, чем вы, молодые люди. Я готовилась к поступлению в военный университет десять лет назад. И случилось событие, разговор, который, пожалуй, переменил всю мою жизнь и в конечном итоге, возможно, привёл меня сюда, на скамью подсудимых.

У нас в гостях была мамина подруга с мужем. Мы общались, и он спросил, куда я хочу поступать. Этот человек, которого я знаю с детства, который всегда казался мне местами суровым, местами жёстким, местами даже грубым. Я сообщила ему о своём намерении, и он буквально по щелчку переменился и начал плакать. Оказалось, что он воевал в Чечне. Оказалось, что пуля, отправленная в него, всё ещё летит. Он рассказал мне, как из тех ребят, с которыми он отправлялся, не вернулась половина, как он матерям рассказывал, как погибли их сыновья. Он почти кричал на меня и сквозь слёзы говорил: «Дура, что ли? А что если война будет? Подумай о матери». Я тогда подумала — какая война. Ну вот, теперь мы здесь. И с того самого момента я не приемлю военные действия, потому что видела, к чему это может привести, что даже выживший человек, вернувшийся домой, в каком-то смысле всё ещё остаётся там. Муж маминой подруги умер два года назад, и я не смогла ему сказать, что он меня спас, наверное.

Война идёт уже четыре года, и больше всего на свете я хочу, чтобы она закончилась. Каждый день, каждый час я смотрю новости и надеюсь: а вдруг сегодня? Но сегодня всё не наступает, как не наступает справедливость по нашему делу. Наверное, в день оглашения приговора я также буду думать: «А вдруг?»

Прокуратура запросила для меня тринадцать лет лишения свободы, попутно даже назвав нас осуждёнными. Замечательная оговорка, демонстрирующая, что по сути у нас действует презумпция виновности, и уже с момента задержания человек считается преступником, хоть это и не было доказано. Для дела, в котором нет ни потерпевших, ни ущерба, это огромный срок. Я знаю людей, совершивших убийства, чей приговор был меньше в два раза. Видимо, критика действий властей — куда более страшное преступление. Видимо, выступать против убийств гораздо хуже, чем их совершать.

Почти три года мы находимся в заключении по голословному обвинению лишь за эту самую критику. Никаких существенных доказательств нашей вины так и не было представлено. Ситуация простая: я сидел, меня судили, а за что — непонятно.

Уважаемые участники процесса и слушатели, с коллегами по обвинению мы договорились обойтись в последнем слове, выражаясь языком молодёжного демократического движения, без кринжа. Однако решением федерального координационного совета фигурантов дела мне было позволено рассказать анекдот.

Собирает мама сына в школу и даёт ему хлеб, колбасу и гвозди. Сын спрашивает: «Мам, для чего всё это?» Она отвечает: «Ну что ты, сынок, берёшь колбасу, кладёшь на хлеб — вот тебе и бутерброд». «А гвозди?» — «Так вот же они». И пока все мысленно заливаются смехом, я объясню, почему этот анекдот похож на наше дело. Вместо логики — абсурд. Всё настолько плохо, что непонятно, то ли смеяться, то ли плакать.

Наше дело — это сплошная подмена понятий. Выступали против ареста мнимых экстремистов — значит, сами экстремисты и должны быть арестованы. Выступали в защиту памяти ветеранов — следовательно, оскорбили. Активно продвигали идею ненасилия — значит, планировали насильственное свержение власти.

Мне хочется верить, что суд ещё разберётся и вынесет справедливый вердикт, и невиновные люди наконец обретут свободу. Однако, как сказал в июле один из подсудимых: «В конце концов важно не то, как было на деле, а то, как следователь написал».

Я уверена, что если не сейчас, то в будущем наша невиновность будет полностью доказана. Спасибо за внимание, и да пребудет с вами Сила.