Последнее слово Ольги Смирновой (ч. 2)

← к первой части

…Началась суета в Третьем отделе Центра «Э», как я понимаю, лишь в середине апреля минувшего года, поскольку наступила окончательная ясность: отправить меня за решетку по ст. 205.2 «за оправдание терроризма» уже не получилось. 11.04.2022 г. во Всеволожске следователь отдал мне изъятую при обыске 20.10.2021 г. технику и закрыл дело. Постановление прокуратуры об отмене его возбуждения было вынесено почти сразу, но долго обжаловалось, потому до середины апреля особого интереса к моей скромной персоне постоянный читатель всех ресурсов «Демократического Петербурга» и «Мирного сопротивления» капитан Лебедев не проявлял. Но к середине апреля бесперебойный источник скриншотов для написания рапортов, а именно страница ВКонтакте «Демократический Петербург — Мирное Сопротивление», иссяк.

Пришлось срочно оформлять старые «консервы», заготовленные на всякий случай еще в марте, в протокол осмотра, датированный 21 марта.

На вопрос о критериях отбора публикаций свидетель Лебедев ответить не пожелал. Но зачем брать публикации, сделанные до 5 марта и придавать потом закону обратную силу путем каких-то ухищрений, если есть публикации поновей, которые содержат такого же рода информацию, рациональному объяснению не поддается. Однако с протоколом ошибочка вышла: с датой Лебедев не промахнулся, а вот со времени осмотра — да. Утро надо было вставить, а не вечер. Тогда бы хоть в этом, самом очевидном, концы с концами бы сходились. Хотя демонстрация компьютерной безграмотности и разнобой в показаниях между Лебедевым и понятыми оставались бы в активе и в любом случае сделали бы допрос дознавателя из Центра «Э» кульминацией захватывающего сериала.

26 апреля результаты изысканий Центра «Э» передаются по подследственности, но все-то за этих следователей делать надо, даже обоснования обысков. В материалах дела много различной служебной переписки, которая вся была зачитана в зале суда в качестве письменных доказательств обвинения. Но те самые запросы старшего следователя Васильевой, о которых говорил Лебедев на допросе в суде, в них не поместились. Томики и без того получились пухлые, так что верю: не поместились. И делает Лебедев четыре однотипных обоснования неотложных обысков по делу о публикациях начала марта 5 мая. В какое время — не указано, но поскольку 5 мая в восьмом часу утра обыски во всех квартирах уже начались, то, вероятно, ночью. Возможность обнаружения «орудия преступления» обосновывается тем, что отобранные Лебедевым в свидетели четыре человека также были подписчиками страницы «Демократический Петербург — Мирное сопротивление». Там всего было до блокировки примерно 12,5 тысяч подписчиков, и у любого из них могло быть обнаружено то самое «орудие преступления». Недоработка.

А у меня оно как раз обнаружено быть не могло, поскольку изъятую технику мне вернули лишь 11 апреля, и на ней никаких следов моей деятельности в начале марта не было. Она в это время отдыхала на складе вещдоков, а временные переносные носители информации, на которых я в промежутке работала, давно были отформатированы. И где была в марте моя компьютерная техника, смартфон и куча старых флэшек, полагаю, в Третьем отделе Центра «Э» знали не хуже меня. Но именно 5 мая почему-то надо было помешать всем удалить информацию двухмесячной давности, причем срочно.

Потому дело возбудили в лихорадочной спешке раньше, чем создали следственную бригаду и уполномочили Васильеву его возбудить. Ну понятно, всю ночь проработали, забыли.

Во время обыска забрали все то же, что не так давно лежало на складе вещдоков, кроме новых SD-карт из смартфона и фотокамеры, где были давно опубликованные в открытом доступе фото и видео с акций протеста за несколько месяцев. И отношение к вменяемым в вину публикациям имела лишь одна из карт — та, что с записью репортажа с пикетов 6 марта 2022 года, где я говорила про обстрел киевской телевышки и попадание в мемориальный комплекс «Бабий Яр». Вряд ли у меня дома можно было бы найти что-то еще относимое к делу. Но если бы чуть меньше были уверены, что я это нечто прячу, то обратили бы внимание на разбросанные по всей квартире актуальные на весну 2022 года плакаты на антивоенную тему, а не на те два, извлеченные из платяного шкафа, которые фигурируют в деле. Они сохранились с осени 2014 года, когда мы призывали народ прийти на Марш мира 21 сентября. Конечно, актуальность они не утратили. И если предметом доказывания в данном уголовном деле в действительности было мое категорическое неприятие войны с Украиной, то и эти свидетельства восьмилетней давности годятся. Отношение с тех пор не изменилось.

Впрочем, насчет предмета доказывания — это мои догадки. Что именно и к чему в этой россыпи разнородных предметов относится, я так и не услышала.

Однако все найденное у меня при обыске стройными рядами перекочевало в обвинительное заключение без каких-либо комментариев. Как следует из протоколов осмотра предметов в Центре криминалистических экспертиз, на всех моих носителях, кроме упомянутых двух SD-карт, информации, интересующей следствие, обнаружено не было, либо не было обнаружено информации вообще. Полагаю, эти пустышки добавили для солидности, чтобы проделанная работа была видна. Но и тут ошибочка вышла. К этим стройным рядам моих пустышек как-то пристроились еще три компьютера и мобильник. Сами. Без спросу. Следователь не заметила. Потому что среди десяти ни о чем не говорящих предметов спрятаться еще четырем таким же молчаливым — проще простого. Мы на этом основании просили вернуть дело в прокуратуру, но интересы открытости и гласности потребовали исследования «фантомных улик» в открытом судебном заседании. Исследовали. Как то, что есть, непонятно о чем свидетельствует, так и то, чего нет, — тоже. Это логично. Можно было сразу понять и не тратить время суда.

Впрочем, то, что предварительное следствие не сочло доказательствами по делу и не приобщило к его материалам, тоже в открытых заседаниях исследовалось. Расширение доказательной базы произошло за счет изъятых на обысках у моих свидетелей предметов. Предварительное следствие не сочло их интересными. Потому после вынесения постановлений о непризнании их доказательствами по делу и неприобщении к его материалам, следователем Васильевым все вещи возвращаются законным владельцам. Тем не менее в суде в качестве письменных доказательств моей вины зачитываются и протоколы обысков на квартирах «свидетелей», и протоколы осмотра в Центре криминалистических экспертиз с подробным их описанием.

Количество нерелевантных подробностей — от номеров примерно двадцати банковских карт до записок по работе и названий книг из личной библиотеки — растет в геометрической прогрессии. О чем эти подробности говорят, есть тайна, покрытая мраком.

Предположим, описания плакатов могут свидетельствовать о моем отношении к пресловутому политическому режиму — но это мои догадки, а не какая то логическая конструкция, созданная трудами обвинения. Разгадываю шарады как умею.

А вот как доказывают мою вину, ну хотя бы в том самом мыслепреступлении (которое по факту состав ст. 207.3 УК РФ и образует, насколько я поняла), сами постановления следователя Васильевой о непризнании всего этого списка из сотни позиций доказательствами по делу? Эту шараду я не разгадала. А как доказывает мою вину постановление той же Васильевой о выделении в отдельное производство по ч. 1 ст. 243 УК РФ фото- и видеоматериалов от 2 мая 2022 г.? Нет, постановление-то само мне очень симпатично. Оно подарило мне и даже моим сокамерницам около года назад минут пять заливистого смеха, поскольку речь идет об уничтожении или повреждении объекта культурного наследия.

Стало быть, моя картонная коробка в форме буквы Z хоть кому-то таким объектом показалась, а более пятнадцати минут на ее изготовление не ушло.

[2 мая 2022 года, за несколько дней до ареста, Ольга Смирнова участвовала в акции с сожжением буквы Z, во время которой произнесла антивоенную речь.] Но как это к мартовским публикациям относится — опять же тайна, покрытая мраком. А времени суда потрачено на эти нераскрытые тайны достаточно. После чего гособвинитель указал на затягивание процесса стороной защиты, а на подготовку и к прениям, и к последнему слову одновременно мне выделили пять дней.

Свидетели обвинения — один краше другого. У одного обыск признан судом незаконным. И получается, что все предметы, изъятые у Шипицына В. Ю., которые перечислялись на судебном заседании несколько часов, изъяты были, к тому же, в ходе незаконного обыска. От него обвинение отказалось. А ведь судя по протоколу допроса в ходе предварительного следствия, он мог бы поведать то, что известно недавно свалившемуся с Луны человеку — примерно как и остальные, по непонятным причинам отобранные в свидетели Лебедевым. Сичкарева Т. С. тоже не спешила делиться с участниками процесса лунными новостями. Обвинение от нее отказалось. А вот свидетель Мумджи А. А. в понимании гособвинителя пояснил, что «посты, исходя из авторства, были опубликованы, вероятно, Смирновой О. Б.». Что-то я слышала о процессуальных нормах, по которым высказанные в предположительный форме свидетельства в расчет в суде приниматься не могут. Но если это не смущает, то все в порядке: глядя на картинку, под которой написано «Ольга Смирнова», любой бы сделал аналогичные выводы и предположил, что это опубликовала именно Ольга Смирнова. Главное, комплиментов я от свидетеля обвинения услышала столько, что даже смутилась. И еще выяснилось, что ему тоже не протокол осмотра Лебедева от 21 марта показывали, а другие распечатки. Да и подпись свою под разъяснениями прав он помнит плохо, а давление, на него оказанное, — как раз таки хорошо.

И тут самое интересное: при всей очевидности моих мыслепреступлений, сам факт вменяемых мне в вину конкретных деяний, то есть событие, обоснован в итоге лишь моими собственными словами.

И то частично. Потому что публикации я опознавала по подписям, а такую информацию, как точное время их размещения и тем более двадцати- и более значный адрес ссылки, моя память сохранить не могла. И что же установили без моей помощи наши «знатоки»? Как сказал гособвинитель, они установили, что я находилась в момент появления вменяемых мне в вину публикаций «в пределах действия базовых станций, обслуживающих территорию, прилегающую к д. 60 по ул. Лени Голикова в Санкт-Петербурге». Иными словами, дома. Предположительно. Я ли там находилась или мой телефон — это тоже вопрос, поскольку никаких соединений, совпадающих по времени с публикациями, в списках соединений, представленных компанией «Мегафон», нет. А где они есть? Нигде. Изменения на сервер «ВКонтакте» мной, согласно протоколу соединений, который по запросу Лебедева прислала администрация соцсети, не вносились. Это может объясняться задержкой, вызванной особенностями алгоритма работы сети, но ничего определенного о времени этих задержек мы не знаем. И ведь даже запрос в «Мегафон» был сделан следователем Васильевой только после того, как я на заседании суда по обжалованию меры пресечения сказала, что следствие до сих пор не сделало запросы в «Ростелеком» — провайдеру проводного интернета, и в «Мегафон» — оператору мобильной связи.

Я была больше следствия на тот момент заинтересована в точном и скрупулезном установлении того, что публикации эти делала именно я. Я одна, находясь дома.

Моя заинтересованность объяснялась просто: изначально мне вменялось в вину преступление, совершенное в составе группы лиц. А следствие без всяких оснований настаивало на том, что своим аккаунтом ВКонтакте я пользовалась не одна, а предоставляла его другим людям, имена которых не желаю называть. Поэтому я хотела, чтобы следователь Васильева сделала оба запроса и получила точную информацию о том, что именно из моей квартиры делались в указанное время все публикации. Но для снятия пункта «б» Васильевой хватило и информации из «Мегафона» о близости моего телефона к домашнему адресу. Запрос в «Ростелеком» не делался. В итоге чисто технически событие никак не доказано. Есть лишь то, что удержала моя память. А все потому, что следствие вели «знатоки».

А с подбором опровержений от Минобороны дело сразу же не задалось. Я, конечно же, не считаю сам подход, при котором публикации на официальных ресурсах воспринимается судами как доказательства «заведомой лжи», законным с точки зрения конституционных норм.

Но где Конституция, а где политический режим? Они с разных планет. И ясно, что пытаются защитники режима все сделать четко по Оруэллу. Однако антиутопию тоже надо уметь делать. И с учреждением «министерства правды» в России что-то явно не задалось, потому что, как говорил практик по части антиутопий товарищ Сталин, «кадры решают все».

Вот они и порешили: отсутствие информации о событии на сайте Минобороны тоже считать опровержением, распространять сказанное за неделю до события на все последующие дни или просто за неимением ничего похожего на сообщение, которое надо срочно опровергнуть устами Конашенкова, слить брифинги Минобороны в шейкер, встряхнуть, перемешать и вылить на листы дела как акт осмотра официальных ресурсов. Это не по Оруэллу, а почти что по Жванецкому.

Это я к тому все клоню, что отказавшееся от собственных формальностей государство перестает государством быть.

И меня не то беспокоит, что конкретная форма злокачественно измененной государственности канет в Лету, — туда ей и дорога. А то, что уважение вообще к каким-либо государственным институтам будет утрачено, если в них на глазах у всех будет гибнуть элементарный здравый смысл, который обычно называют житейским.

Именно им руководствуется большинство людей, определяя для себя, нужна ли им упорядоченная жизнь по определенным правилам и инструмент для ее поддержания, которым в норме является государство? И нужно ли им государству как таковое?

Потому я прошу суд проявить милосердие к здравому смыслу и дать ему выйти из этого зала живым. С учетом того количества чисто процессуальных недоразумений, а также ляпов и ляпcусов, сделанных «знатоками», оправдательное решение суда вряд ли вызовет подозрения в нелояльности к политическому режиму. И ради сохранения уважения к законности и здравому смыслу, я прошу его вывести, признав меня невиновной.

14 августа 2023 года

Благодаря титанической работе Ильи Ткаченко есть стенограммы всех состоявшихся судебных заседаний по уголовному делу против Ольги Смирновой. Читайте их в телеграм-канале «Свободу Ольге Смирновой!»