После тебя

джеффбаркоды

романтика/драма/от друзей к возлюбленным

Глава 4

После той ссоры в квартире Рады их молчание стало полным и абсолютным. Два острова окончательно потеряли друг друга из виду. Баркод погрузился в ледяную тишину с головой. Он работал по двенадцать часов, приходил домой, садился перед телевизором с немым экраном и просто сидел, пока не наступало время лечь спать и снова увидеть во сне ту ночь, тот звонок, тот щелчок захлопнувшейся двери.

Джефф же, казалось, исчез.

Он перестал появляться даже

в своих привычных тусовочных местах. Его соцсети замерли. Баркод, презирая себя за эту слабость, иногда заходил на его страницу, но видел лишь пустоту. Это пугало больше, чем его истерики. Баркод представлял его лежащим в той же пустой, заваленной хламом квартире, но уже без музыки, без шума, просто в тишине.

Прошла неделя. Потом ещё несколько дней. И вот, глубокой ночью, в дверь Баркода постучали.

Нет, не постучали. В неё лупили. Беспорядочно, отчаянно, с такой силой, что дребезжала вся конструкция.

Баркод вскочил с кровати, сердце вновь забилось в паническом ритме. Он подошёл к двери, заглянул в глазок. На площадке, под жёлтым светом лампы, шатался Джефф. Он был без куртки, в мятой рубашке нараспашку, волосы спадали на лоб. Лицо было мокрым от слёз или дождя. Он снова ударил кулаком в дверь.

- О-открой… Код, чёрт тебя дери, открой! - его голос был хриплым, срывающимся на крик.

Баркод молча отодвинул замки и открыл дверь. Джефф почти ввалился внутрь, принося с собой запах перегара, дождя и отчаяния.

- Ты… ты должен был… - бормотал он, не глядя на Баркода, шатаясь на месте. - Я не могу… Я не могу больше.

- Ты пьян, - констатировал Баркод, не двигаясь с места. Его голос прозвучал холодно, но внутри всё уже оборвалось.

- Пьян? - Джефф дико засмеялся, подняв на него налитые кровью глаза. - Я трезв, Баркод! Впервые за две недели! И это ужасно! Понимаешь? Тишина! Она теперь везде!

Он зарыдал. Не тихо, а громко, надрывно, с рвущими душу всхлипами. Он схватился руками за голову и начал биться кулаками по вискам, как будто хотел выбить из себя эту боль.

- Прекрати! - резко сказал Баркод, хватая его за запястья. Джефф вырывался.

- Отстань! Я должен был её встретить! Это я! Я проспал! Я не ответил на звонок! Это из-за меня!

Эти слова, выкрикнунные в лицо, сломали последнюю преграду. Всё, что Баркод сдерживал неделями - вся вина, весь ужас, вся ярость на себя, на мир, на несправедливость всего - вырвалось наружу. Он не выдержал. Он не смог больше быть скалой.

- Да заткнись ты! - прохрипел Баркод, и его собственный голос сорвался, прорвавшись сквозь ледяную плотину. Слёзы, которых не было ни на похоронах, ни в больнице, ни во время ссоры, хлынули внезапно и горячо. - Заткнись… Потому что это и я… Это я её не остановил… Это я сказал «до завтра»…

Он отпустил запястья Джеффа, и его собственные плечи затряслись. Он попытался сдержаться, сжать челюсти, но это было бесполезно. Тихий, сдавленный стон вырвался из его горла, а за ним - ещё один. Он плакал. Впервые за всё это время. Глухо, мучительно, содрогаясь всем телом, закрыв лицо руками.

Джефф замер, увидев это. Увидев, как рушится его несокрушимый Баркод. И в этом зрелище было что-то настолько шокирующее и невыносимое, что его собственная истерика моментально схлынула, оставив только леденящую пустоту и понимание: они оба тонут.

Он не думал. Он просто сделал шаг вперёд и обнял его. Обнял так сильно, как только мог, прижав его голову к своему плечу. Баркод сначала напрягся, а потом обмяк, его тело продолжило биться в беззвучных рыданиях, но теперь он не падал - его держали. И Джефф держал. И сам при этом плакал, тихо, уткнувшись лицом в его волосы.

Они плакали вместе. Долго. Выплакивая всё: и злость, и ненависть, и страшную, вселенскую вину. Выплакивая её отсутствие. Слёзы смешивались, солили кожу, но они не отпускали друг друга. Это был первый раз, когда они разделили боль не через взаимные обвинения, а через это немое, отчаянное совместничество.

Когда слёзы иссякли, наступила тишина. Но это была уже другая тишина. Не враждебная и не пустая. Она была тяжёлой, влажной от слёз, но… общей. Они стояли в прихожей, в полумраке, всё ещё обнявшись, дыша в унисон. Баркод первым осторожно отстранился, вытирая лицо рукавом. Глаза его были красными и опухшими, но в них не было привычного льда. Там была просто усталость.

Они молча перешли в гостиную, опустились на диван. Не на разные его концы, а рядом. Баркод принёс воду. Они пили, не глядя друг на друга, но напряжение было уже не прежним. Оно было другим - хрупким, но лишённым шипов.

Джефф сидел, сгорбившись, глядя на свои дрожащие руки.

- Прости, - прошептал он. - За всё. За те слова. Я…

- Я тоже, - тихо перебил Баркод. - Я не… я не хотел того сказать. Это была ложь.

Джефф кивнул, сглотнув. Он поднял взгляд и встретился с глазами Баркода. В полутьме они казались огромными и глубокими, как колодцы, в которых только что утихла буря. В них была такая же боль, такая же потерянность. Та же самая одинокая, испуганная пустота, которую Джефф видел в зеркале.

И тогда случилось это. Не как порыв страсти. Не как проявление любви. А как единственный возможный ответ на эту непереносимую, всепоглощающую боль.

Джефф медленно, будто во сне, протянул руку и коснулся пальцами щеки Баркода, всё ещё влажной от слёз. Баркод замер, не отводя взгляда. Потом он сам наклонился вперёд. Их губы встретились.

Этот поцелуй не был нежным. Он был отчаянным, солёным от слёз, неумелым.

Они разомкнули губы, но не отстранились. Лбы их соприкоснулись. Они тяжело дышали в пространство между ними, маленькое и горячее.

- Что мы делаем? - шёпотом выдохнул Баркод, но в его голосе не было ужаса. Было лишь ошеломление.

- Не знаю, - так же тихо ответил Джефф. - Но… не останавливайся. Пожалуйста.

Они не стали целоваться снова. Они просто опустились на диван, и Баркод снова обнял Джеффа, уже не как опора, а как равный. Как тот, кто ищет такое же утешение. Джефф прижался к нему, закрыв глаза.

Они лежали так в темноте, слушая, как бьются два сердца - уже не вразнобой, а почти в один ритм. Стало легче дышать. Боль никуда не ушла, она была всё тем же тяжёлым камнем на груди. Но теперь этот камень несли на двоих. И от этого он казался чуть менее невыносимым.

Было страшно. Страшно от того, что они переступили какую-то последнюю черту. Страшно от этой новой, хрупкой и непонятной связи, выросшей на пепле ненависти и отчаяния.

Но под этим страхом, глубоко внизу, пробивалось что-то ещё. Что-то живое.