После тебя

джеффбаркоды

романтика/драма/от друзей к возлюбленным

Глава 3.

Время, как оказалось, не лечило. Оно лишь покрывало открытую рану тонкой, зыбкой плёнкой привычки. Каждое утро Баркод просыпался от того же ледяного удара в груди.

Каждую ночь Джефф засыпал под вой музыки, не в силах остаться наедине с тишиной.

Поводом для встречи стали вещи Рады. Её родители не могли физически вынести разбор квартиры дочери. Они прислали ключи и разрешение забрать что-то на память, а остальное — утилизировать. Баркод, как самый организованный, взял это на себя.

Он написал Джеффу короткое, лишённое эмоций сообщение: «Завтра в 14:00 у Рады. Разберём вещи. Приходи».

Ответ пришёл через несколько часов: «Ок».

Одно слово. Без смайлика, без ничего.

Квартира Рады пахла пылью и застоявшимся воздухом. На вешалке в прихожей всё ещё висела её лёгкая джинсовая куртка. На кухонном столе — недопитая бутылка минеральной воды. Время здесь остановилось в ту самую пятницу, когда она вышла отсюда, чтобы больше не вернуться.

Баркод пришёл первым.

Он стоял посреди гостиной и чувствовал, как бетон внутри него даёт трещину. Каждый предмет здесь был заряжен памятью.

Джефф вошёл без стука. Он выглядел ужасно: синяки под глазами, лицо острое, осунувшееся. От него пахло сигаретами и кофе. Он окинул комнату одним быстрым, болезненным взглядом, будто получил пощёчину.

- С чего начнём? - спросил он хрипло. Голос был лишён всех привычных красок.

- Родители сказали, одежду и обувь - на утилизацию, если не хотим. Личные вещи, фото, книги - забрать, что посчитаем нужным. Технику продать, деньги перевести им.

- Чёткий план, как всегда, я произнёс Джефф, и в его тоне проскользнуло что-то колкое.

- Значит, просто берём и выбрасываем её жизнь в чёрные пакеты. Логично.

Баркот сжал челюсти.

- Не надо так, Джефф. Это не помогает.

- А что помогает, Баркод? - Джефф резко обернулся к нему. Глаза горели.

- Твоя железная логика? Твоё «всё по плану»? Это помогло ей?!

Тишина в комнате стала густой и тяжёлой. Баркот почувствовал, как по спине пробегают мурашки.

- Остынь, - сказал он тихо. - Мы здесь не для этого.

- Для чего? Для того чтобы аккуратно разложить по коробкам наше общее прошлое? Я не могу тут находиться. Это невыносимо.

- Никому не легко, - сквозь зубы проговорил Баркот, поворачиваясь к шкафу. Он потянулся за стопкой футболок. На верхней был принт - глупая надпись, которую они подарили ей на день рождения. Он ощутил внезапную, дикую волну тошноты. Но лицо его оставалось каменным.

Они работали молча, почти час. Звучал только шуршащий целлофан, стук коробок. Накопленное напряжение висело в воздухе, как перед грозой. Джефф двигался резко, нервно, бросая вещи в пакеты с какой-то злой, беспощадной силой. Баркод, напротив, был медленным и методичным, словно проводил инвентаризацию на складе. Каждое его движение, каждый его спокойный взгляд, казалось, всё больше раздражали Джеффа.

Искра вспыхнула из-за ерунды. Из кармана одной из курток Рады Баркот вытащил смятую бумажку. Это был чек из суши-бара, датированный тем самым вечером. На обороте её рукой было что-то нацарапано. Он разгладил листок. Там было написано: «Позвонить Джефу, напомнить про завтрак. Коду купить новые наушники, сломались».

Он замер, читая эти строчки. Эта бытовая, тёплая забота, вырванная из прошлого, ударила сильнее любой патетики. Его пальцы слегка дрогнули.

- Что там? - отрывисто спросил Джефф, заметив его реакцию.

Баркот молча протянул ему бумажку. Джефф взял, пробежал глазами. Лицо его исказилось.

- Завтрак, - хрипло прошептал он. - Она писала, чтобы я не забыл с ней позавтракать в субботу. А я… я проспал. Потому что в пятницу гулял до утра. Я проспал наш завтрак.

Он поднял взгляд на Баркода. В его глазах стояли слёзы гнева и боли.

- А тебе, оказывается, наушники новые надо было. Она помнила. А ты… ты в тот вечер что делал? Когда она уходила?

Вопрос повис в воздухе, острый и отравленный.

- Что значит «что делал»? Мы все были здесь. Она ушла последней.

- Да, но ты же всегда всё контролируешь! - голос Джеффа сорвался на крик.

- Ты всегда всех провожал, проверял, такси вызывал! Почему в тот раз ничего?! Почему ты её не остановил?! Почему не настоял, чтобы она осталась или чтобы я её встретил?!

Это было несправедливо. Иррационально. И от этого становилось только больнее.

- Я должен был?! — его голос, всегда такой ровный и низкий, грохнул, как удар грома. Он сделал шаг к Джеффу, и тот инстинктивно отпрянул, увидев в его глазах нечто пугающее.

- А ты?! Ты её лучший друг! Ты должен был ее встретить! Но тебя, как всегда, не было рядом, когда было по-настоящему важно! Тебя было больше интересно тусить с какими-то левыми людьми, чем убедиться, что твоя подруга дошла до дома целой!

- Не смей! - зарычал Джефф, наступая. Лицо его было искажено яростью и болью. - Ты думал, что если всё по твоим правилам, в твоей стерильной квартире, то ничего плохого случиться не может?! Жизнь - не твой чертёж, Баркод! В ней нет твоих безопасных маршрутов! И ты этого не предусмотрел! Ты её не уберёг!

- Уберёг?! - Баркод рассмеялся коротким, сухим, страшным смехом. - Я что, её охранник? Я её контролёр? Она была взрослым человеком! А ты вел себя как её развлекательный клоун, но когда пришла беда - тебя не оказалось на месте! Где ты был, Джефф? В каком баре? С кем? Может, это из-за твоей очередной пьяной вечеринки она пошла одна?

Это было ниже пояса. Сознательно, умышленно жестоко. Баркод видел, как эти слова физически ранят Джеффа, будто бьют ножом. Тот побледнел, глаза наполнились не только яростью, но и неподдельным ужасом. Эта мысль, должно быть, уже мучила его все эти недели по ночам.

- Ты… ты просто чудовище, - прошипел Джефф, и его голос дрожал. - Холодное, бесчувственное чудовище. Ты вообще что-нибудь чувствуешь? Или там внутри у тебя только схемы и алгоритмы? Тебе хоть раз за всё это время было больно? Или ты просто выполняешь функцию друга, потому что так надо?!

Это было последней каплей.

— Больно? — закричал Баркод так, что, казалось, содрогнулись стены. Он больше не был спокойным, не был сдержанным. Он был просто человеком, из которого вырывалась накопившаяся мука. - Ты хочешь знать, что я чувствую?! Я чувствую, что мне нужно было молчать и держать всё в себе! Потому что если и я сломаюсь, то кто будет заваривать тебе чай, когда ты впадаешь в истерику?! Кто будет разговаривать с её родителями?! Кто будет делать вид, что всё под контролем?! Я не могу сломаться, Джефф! Понимаешь?! Я ненавижу эту необходимость! Я ненавижу себя за то, что не предусмотрел! И да, я ненавижу тебя за то, что ты сейчас здесь стоишь и обвиняешь меня, вместо того чтобы просто… просто молчать.

Он замолчал, тяжело дыша. В комнате повисла оглушительная тишина, звонкая после крика. Они стояли друг напротив друга, два измождённых, искалеченных горем человека, вывалявших на пол всю свою чёрную, липкую боль и обвинения.

Джефф смотрел на него. Слёзы текли по его щекам, но он даже не пытался их смахнуть. В его взгляде уже не было ярости. Там было опустошение. Горькое понимание.

- Мы разрушили всё, что от неё осталось, - тихо сказал он. - Мы превратили её память в… в это.

Он медленно, как очень старый человек, повернулся и пошёл к выходу. Не к двери, а к тому самому месту в прихожей, где висела её куртка. Он на мгновение прикоснулся к рукаву, потом отшвырнул его, будто обжёгшись.

- Я не могу. Просто не могу, - выдохнул он, не оборачиваясь.

И вышел. Дверь за ним захлопнулась не со скандальным хлопком, а с тихим, окончательным щелчком. Звуком, который ставит точку.

Баркод остался один среди полупустых коробок и чёрных пакетов, в которых лежали осколки их прежней жизни. Он медленно опустился на пол, спиной к дивану. Он не плакал. В ушах стоял звон.

Он ненавидел Джеффа в тот момент. Ненавидел его громкое, показное горе, его слабость, его обвинения. Эта ненависть была раскалённым шаром в груди, и она приносила странное, извращённое облегчение. Потому что пока он ненавидел Джеффа, он мог на секунду перестать ненавидеть себя. Пока он злился на другого, он мог отвлечься от всепоглощающей вины, которая грызла его изнутри, от мысли «я должен был знать, я должен был предотвратить».

Они ненавидели друг друга. Не потому что не любили. А потому что в этом взаимном, яростном обвинении было хоть какое-то движение, хоть какая-то эмоция. Это было легче, чем тихо и безнадёжно ненавидеть только себя. Это была последняя связь, острая и ядовитая, которая всё ещё удерживала их в одной реальности — реальности боли, где уже не было места Раде, но пока ещё оставалось место для них двоих.