После разлуки

Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Саэ едва успел переступить порог, повесить в прихожей черное пальто на вешалку и снять с шеи шарф как услышал стремительные шаги.

Рин стоял в дверном проеме гостиной, будто и не двигался с места все эти три недели. Темно-зелёные волосы, обычно аккуратно убранные, сейчас слегка растрепались. Его бирюзовые глаза, холодные и отчужденные для всего мира, сейчас горели таким ярким, таким ненасытным огнем, что Саэ почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Они не сказали ни слова. Слова были лишними, грубыми, они могли разрушить эту хрупкую, выстраданную тишину. Рин стремительно преодолел оставшееся между ними расстояние и врезался в Саэ грудью, крепко обхватив его за спину, спрятав лицо в изгибе его шеи. Длинные ресницы Рина коснулись кожи Саэ, как трепетные крылья мотылька.

Саэ закрыл глаза, позволяя знакомому, родному запаху смыть с себя тысячи километров разлуки. Он запустил пальцы в пряди волос брата, прижимая его еще ближе, чувствуя, как тот дышит прерывисто и глубоко, будто пытаясь надышаться им после долгой засухи.

«Холодный и безразличный ко всему» Саэ Итоши в эту секунду существовал только для одного человека на свете. И его вселенная сузилась до точки - до этого объятия.

Они поднялись в свою комнату, не размыкая объятий. Дверь захлопнулась, защелкнувшись на ключ, отрезав внешний мир с его условностями, взглядами и правилами. Здесь, в этом пространстве, существовали только они. Два мальчика с одинаковыми бирюзовыми глазами, но такими разными душами, которые нашли друг в друге единственное возможное пристанище.

Одежда мягко шуршала, падая на пол, как ненужные доспехи. Руки скользили по знакомым линиям плеч, спины, талии. Ладони вспоминали каждый изгиб, каждый шрам, каждую родинку. Саэ прикоснулся губами к виску Рина, потом к уголку его рта. Рин ответил резко, жадно, кусая его за нижнюю губу, но в следующее мгновение смягчил поцелуй до невыносимой нежности.

Они опустились на кровать, сплетаясь в поцелуе, который был и вопросом, и ответом, и молитвой, и богохульством. В нем была вся тоска нескольких лет, все немые звонки, все прочитанные и тут же удаленные сообщения. Рин прижимал Саэ к матрасу, как будто боялся, что тот снова растворится в воздухе, улетит в другую страну. А Саэ, в свою очередь, держал его за затылок, не позволяя отстраниться ни на миллиметр.

Воздух в комнате стал густым, сладким и тяжелым. Между поцелуями вырывалось короткое, прерывистое дыхание, шепот имени, тихий стон. Пальцы Рина, обычно сжатые в кулаки от злости на весь мир, сейчас дрожали, расстегивая пуговицы на рубашке брата, касаясь теплой кожи под ней.

Саэ откинул голову на подушку, его малиново-пепельные волосы рассыпались по простыне контрастным облаком. Он смотрел снизу-вверх на Рина, на его разгоряченное лицо, на бирюзовые глаза, потемневшие от желания и неподдельной, животной нежности.

— Скучал.

Наконец выдохнул Рин, и это простое слово прозвучало как самое страстное признание.

— Я знаю.

Тихо ответил Саэ, проводя большим пальцем по его влажной нижней губе. Потом потянул его вниз, к себе, для нового поцелуя, более глубокого, более обещающего.

Их движения стали медленнее, но целеустремленнее. Касания из разведки превратились в уверенное владение. Следы поцелуев уже вели не только к губам, а опускались ниже - к ключице, к груди… Одежда окончательно стала досадной преградой, которую следовало устранить. Взгляды, которыми они обменивались, уже не просто говорили о желании быть рядом. Они говорили о желании раствориться, исчезнуть друг в друге, чтобы боль разлуки никогда больше не смогла найти между ними щель.

Когда последний барьер между ними был наконец убран, а свет приглушился до мягкого золота настольной лампы, Рин замер над Саэ, опираясь на локти, просто глядя на него, как на чудо. А Саэ в ответ мягко улыбнулся - редкой, истинной улыбкой, которую видел только он один.

Их миры, холодные и неприступные для всех остальных, в эту ночь слились в одно целое, теплое и пульсирующее. А за окном тихо падал снег, укутывая улицы в белую тишину, не подозревая, какая летняя гроза бушует за стеклами их окна. Сейчас был только тихий шепот, смешанный с дыханием, обещание, высказанное на языке прикосновений, и медленное, неспешное погружение в пучину взаимной жажды, где не было места ни прошлому, ни будущему, ни кому-либо, кроме них двоих.