«После отбоя»

Кими Райкконен (18): Тихий, замкнутый и упрямый. Ради встреч с Себастьяном он постоянно сбегает из дома, не вступая в открытые конфликты с семьёй, а просто игнорируя их запреты. Его молчание — это броня и одновременно способ защитить их связь от чужих слов.

Себастьян Феттель (18): Гиперактивный, прямолинейный и взрывной. Он не умеет прятать эмоции — его злость на обе семьи выплёскивается наружу. Он готов кричать о своих чувствах назло всем, чем постоянно провоцирует скандалы и ставит их отношения на грань разрыва.

В доме Райкконенен было всегда тихо. Не уютно, а именно тихо — как в больничной палате или комнате ожидания в аэропорту. Кими сидел за столом, наушник лежал рядом, потому что мать считала музыку во время ужина «неуважением». Отец читал газету, шелест страниц казался оглушительным.

— Ты снова видел этого Феттеля, — сказал отец, не поднимая головы.

Это не был вопрос. Кими промолчал. Отодвинул тарелку с недоеденной кашей.

— Кими. Я требую ответа.

— Да, — голос подростка прозвучал ровно, как у робота. — Видел.

— Мы говорили тебе.

— Вы говорили, — согласился Кими. — Я не соглашался.

Он встал, убрал тарелку в мойку и вышел из кухни. Без хлопков дверью, без взглядов. Просто — его физическое тело покинуло помещение, тогда как мысли были уже за три квартала от дома, на старой остановке, где в семь они встречались с Себастьяном.

Мать вздохнула. Отец сжал газету.

— Он издевается над нами, — сказал отец. — Он делает вид, что нас не существует.

— Потому что он боится, что если начнёт спорить, то услышит нас, — тихо ответила мать. — И тогда ему придётся выбирать.

Кими не слышал этого. Но если бы слышал — пожал бы плечами. Выбор он сделал давно. И его выбор не был громким.

Громким был выбор Себастьяна.

В доме Феттелей тихо не бывало никогда. Себастьян влетел в прихожую в 22:15, пятнадцать минут спустя комендантского часа, установленного отцом. Щёки горели на морозе, глаза сияли. Он не прятал счастья.

— Ты хоть понимаешь, сколько можно? — отец стоял в проходе в гостиную, скрестив руки. — Мы запретили тебе с ним встречаться. Ты слышал слово «нет»?

— Слышал, — Себастьян скинул кроссовки, даже не нагнувшись. — Оно ничего не значит. Если вам не нравится Кими, это ваша проблема. Мне он нравится.

— Он тебя использует!

— Он молчит, когда я ору. Это, блять, любовь, а не использование, — выпалил Себастьян. Мать охнула из кухни.

— Язык!

— А вы запреты! — он развернулся и ушёл в свою комнату, с силой захлопнув дверь.

Через пятнадцать минут, когда он уже писал Кими «ПРОСТИ Я ОРУ НА ВСЕХ БЛЯТЬ ПОЧЕМУ ОНИ НЕ ОТСТАНУТ», в замочной скважине щёлкнул ключ. Отец зашёл без стука.

— С завтрашнего дня, — сказал он ледяным тоном, — в этой комнате будет новый порядок.

Он подошёл к окну — единственному пути, которым Себастьян уже трижды сбегал за последние две недели. Снял пластиковую ручку с поворотного механизма. Убрал в карман.

— Теперь ты выйдешь только через дверь. А дверь запирается снаружи с десяти вечера до шести утра.

Себастьян смотрел на пустое гнездо на раме. В груди клокотала такая злость, что на мгновение потемнело в глазах.

— Вы не имеете права. Мне восемнадцать.

— Пока ты живёшь под нашей крышей — имеем, — отец вышел и, как и обещал, повернул ключ.

Тишина. Нет. В комнате Себастьяна тишина никогда не наступала. Он запустил руку в рюкзак, достал мультитул, подаренный Кими на прошлое Рождество. Плоская отвёртка вошла в механизм окна идеально.

«Ты гений», — написал он Кими в два часа ночи, спускаясь по водосточной трубе во двор. Мокрой, скользкой, но до боли родной.

«Не гений. Просто твой парень знает, что ты никогда не сдашься», — ответ пришёл через минуту.

Себастьян бежал три квартала босиком. Кроссовки он наденет уже на месте. Сейчас главное — успеть до того, как родители заметят пропажу.

Они встретились на той же остановке в половине третьего ночи. Кими сидел на скамейке, подняв воротник куртки, и в свете фонаря казался статуей — красивой, холодной, недосягаемой. Но когда Себастьян, запыхавшийся и злой, рухнул рядом, Кими накрыл его ладонь своей.

— Открыл?

— Отвёрткой, — выдохнул Себастьян. — Они сняли ручку, Кими. С окна. Сняли ручку. Как с ребёнком.

— Ты не ребёнок.

— Вот именно! — голос сорвался на крик. — Почему никто этого не понимает? Мои родители — твои родители — все вокруг — они ведут себя так, будто наши отношения — это какая-то болезнь! Будто если запретить, я перестану тебя любить!

Кими молчал. Позволял крику разбиться о свою тишину. Это единственное, что он умел давать Себастьяну в такие ночи — пространство для ярости, которая не находила выхода дома.

— Они не изменятся, — наконец сказал Кими.

— Я знаю.

— Но и я не изменюсь.

Себастьян посмотрел на него. В глазах блестело — то ли от холода, то ли от слёз.

— Ты такой упрямый.

— Ты тоже, — Кими чуть заметно улыбнулся. Уголком губ. Этой улыбки никто больше в мире не видел. — Поэтому мы и подходим друг другу.

Они просидели до четырёх утра. Кими рассказывал, как на ужине смотрел в тарелку, чтобы не видеть лицо отца. Себастьян — как мать заплакала, когда он сказал «вы не имеете права». Говорили о будущем: съёмная квартира, другой город, где ничьи фамилии ничего не значат.

— Уедем, — шептал Себастьян, прижимаясь к плечу Кими. — И плевать на всех.

— Плевать, — согласился Кими.

В четыре тридцать утра телефон Себастьяна взорвался звонком. Мать. Голос на грани истерики.

— Себастьян, полиция! Мы уже позвонили в полицию, если ты сейчас же не вернёшься!

— Позвоните им ещё раз, скажите, что я жив, — он сбросил вызов.

Кими взял его за подбородок, повернул к себе.

— Иди домой. Не сейчас.

— Но...

— Иди. Мы не выиграем эту войну одной битвой. Но мы её выиграем.

Себастьян хотел спорить — это было в его натуре. Но Кими смотрел так, что спорить расхотелось. Он встал, отряхнул джинсы.

— Завтра в семь?

— В семь.

Вернулся Себастьян в половине пятого. Не через окно — входная дверь оказалась не заперта, словно родители специально оставили её открытой, чтобы не дать ему лишнего повода для героизма. Он прошёл на цыпочках, но застыл в коридоре, услышав голоса из кухни. Они не спали. Все трое — мама, папа и его сводная сестра.

— Он больной, — голос отца звучал приглушённо, но стены в доме Феттелей были тонкими. — Этот Райкконен превратил его в наркомана. Только наркотики заставляют нормального парня сбегать в два часа ночи.

— Он не употребляет, — устало ответила мать. — Ты же видел его анализы.

— Значит, что-то похуже наркотиков. Эта… зависимость. Он теряет человеческий облик.

Себастьян прижался спиной к стене. В груди снова закипало. Сестра, которая всегда была на его стороне, пока не узнала про Кими, сказала тихо, но отчётливо:

— Может, вы просто перегнули палку? Запереть восемнадцатилетнего парня в комнате?

— Ты не понимаешь, — отрезал отец. — Пока он с этим Кими, он не наш сын. Тот его полностью контролирует. Я видел, как этот молчаливый тип смотрит — глаза пустые, холодные. В нём нет ничего человеческого.

Себастьян зажмурился. Ничего человеческого. Они говорили о Кими. О парне, который в прошлую их встречу потратил полчаса, чтобы вытащить занозу из пальца Себастьяна, потому что тот боялся иголок. О парне, который каждое утро писал «проснулся, ты ещё спишь?, спокойной ночи», хотя сам вставал в шесть на подработку.

Он тихо ушёл в свою комнату. Лёг в одежде, сжимая в кармане мультитул. Спать не хотелось — внутри всё кипело.

Под утро, когда голоса стихли, он достал телефон. Кими прислал одно сообщение в 5:47: «Завтра работа с восьми до трёх. Остановка в семь не получится. Давай в пять вечера».

Себастьян не ответил. Он просто смотрел в потолок, представляя, как Кими сейчас собирается — бесшумно, чтобы не разбудить родителей. Завязывает шнурки на старых кедах. Берёт с тумбочки бейдж с именем. Выходит, не попрощавшись.

Себастьян проснулся от того, что дверь его комнаты с грохотом распахнулась. Отец стоял на пороге, мать — за его спиной.

— Вставай, — сказал отец. — Будем наводить порядок.

Себастьян ещё не до конца проснулся, но тело уже напряглось. «Наводить порядок» в их семье всегда означало одно — рыться в его вещах.

— Не вставай, — добавила мать, заходя в комнату. — Мы сами.

Она подошла к его столу и начала выдвигать ящики. Отец открыл шкаф и принялся перебирать куртки, заглядывая в карманы.

— Вы что, офигели? — Себастьян сел на кровати, голос сорвался на хрип. — Это мои вещи!

— Твои вещи в нашем доме, — спокойно ответил отец. Он достал из кармана старой ветровки какую-то бумажку, развернул. — Это что?

— Записка. Кими писал. Отдай!

Отец не отдал. Он прочитал вслух: «Жди в семь на остановке. Приду, даже если снег». Голос был ровным, но брезгливым.

— Романтично, — сказал он и разорвал записку пополам. Потом ещё раз. Бросил клочки в мусорное ведро, которое мать предусмотрительно принесла с собой.

Себастьян вскочил с кровати. полуспущенная кофта, растрёпанные волосы, кулаки сжаты.

— Вы не имеете права!

— Имеем, — мать достала из ящика стола старую фотографию — Себастьян и Кими на выпускном. Кими в нелепом галстуке, который он ненавидел. Себастьян щека к щеке. — Пока ты живёшь с нами…

— Не договаривай, — перебил Себастьян. — Я знаю. «Пока ты живёшь под нашей крышей». Крыша — это аргумент? Крыша отменяет то, что я человек?

Мать вздохнула. Она не хотела этого делать, но продолжала перебирать его вещи. Достала старый блокнот с рисунками — Себастьян рисовал портреты Кими, плохие, неумелые, но с любовью. Отложила в сторону.

— Это остаётся, — сказала она тихо.

— Ничего не остаётся, — отец выхватил блокнот из её рук, перелистал. — Сопли. Детский сад. Всё в мусор.

— Не смей! — Себастьян рванул к отцу, но тот был быстрее и выше. Оттолкнул сына одной рукой, второй зашвырнул блокнот в ведро.

Себастьян остановился. Тяжело дышал. Смотрел на ведро, потом на отца, потом на мать, которая стояла с красными глазами и молчала.

— Зачем вы это делаете? — спросил он уже не криком — устало. — Зачем вам делать мне больно?

— Затем, что мы тебя любим, — сказал отец. — И не позволим какому-то психопату разрушить твою жизнь.

— Кими не психопат.

— А кто? — отец повысил голос. — Кто молчит, когда надо говорить? Кто таскает тебя по ночным улицам, вместо того чтобы знакомиться с родителями нормально? Кто заставляет тебя врать нам каждый день?

— Он не заставляет, — тихо сказал Себастьян. — Я сам вру. Потому что вы не оставили мне выбора.

Он подошёл к ведру, нагнулся, достал рваные клочки записки и блокнот с порванной обложкой. В блокноте чего-то не хватало — нескольких страниц. Себастьян понял, что мать успела их вырвать до того, как отец выбросил блокнот. Наверное, спрятала в карман. Не для него — для себя. Чтобы помнить, каким её сын был счастливым, даже если счастье это ей не нравилось.

— Обыскались? — спросил Себастьян, держа в руках то, что удалось спасти.

Отец сделал шаг вперёд, но мать положила руку ему на плечо.

— Выйдем, — сказала она. — Он прав. Мы всё посмотрели.

Они вышли. Отец бросил на прощание: «К шести вечера будь дома. И никаких встреч с твоим...» Он не нашёл слова. Просто захлопнул дверь.

Себастьян остался один посреди разгромленной комнаты. Шкаф открыт, ящики выдвинуты, на полу — выброшенные бумажки и старая флешка, которую мать, видимо, не заметила. Он поднял флешку, зажал в кулаке вместе с обрывками записки и покалеченным блокнотом.

Потом сел на кровать, достал телефон.

«ОНИ ЛАЗАЮТ В МОИХ ВЕЩАХ» — было написано еще рано утром

«Что нашли?»

«Всё. Фотку, записки, твои рисунки».

«Жалко рисунки».

«Я новые нарисую».

«Знаю. В пять как обычно?»

«Как обычно».

Себастьян убрал телефон. Оделся. Заправил кровать, закрыл пустые ящики, повесил куртки обратно в шкаф. Всё механически, без мыслей. Мысли были уже на старой остановке, где в пять вечера Кими будет ждать его со своим вечным молчанием и скотчем в рюкзаке, чтобы склеить то, что разорвали другие.

До пяти оставалось пять часов. Себастьян решил, что не будет их просто ждать. Он натянул кроссовки, сунул в карман спасённую флешку и вышел из комнаты. Родители были на кухне.

— Я гулять, — сказал он, не глядя на них.

— К шести, — напомнил отец.

— Я слышал.

Он вышел на улицу и вдохнул холодный воздух. В кармане лежала флешка. Там были старые фото — их с Кими, которые он когда-то перекинул с телефона. То, что родители не нашли. То, что никто не сможет порвать.

Себастьян пошёл в сторону магазина, где работал Кими. Не чтобы заходить — просто чтобы быть ближе. Он сел на скамейку напротив, через улицу, и стал смотреть на дверь. Знал, что Кими внутри. Знал, что тот не выйдет до четырёх. Знал, что они оба просто ждут.

Пять часов. Остановка. Скотч.

Себастьян достал телефон, написал: «Я рядом. Сижу напротив».

Из-за двери магазина никто не выглянул. Но через тридцать секунд пришёл ответ: «Знаю. Видел тебя в окно. Дурак».

Себастьян улыбнулся. Первый раз за сегодня.