После ночи 2.
DevilleХёнджин сидел в жёстком, неудобном кресле в палате, где лежал Феликс, и смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Тусклый, приглушённый свет больничной лампы мягко очерчивал его бледное, осунувшееся лицо, на котором, казалось, застыло выражение бесконечной, всепоглощающей усталости. Под его закрытыми глазами, обрамлёнными длинными, пушистыми ресницами, залегли глубокие, тёмные тени, а его губы, обычно такие яркие и живые, сейчас были сухими, бледными и чуть потрескавшимися. Он выглядел таким хрупким, таким беззащитным, что у Хёнджина, который всю свою жизнь считал себя человеком, лишённым сентиментальности, что-то болезненно сжалось в груди. Он не мог понять, как этот человек, его злейший враг, источник его вечного раздражения, мог вызывать в нём такие странные, противоречивые чувства. Но факт оставался фактом: он не мог заставить себя уйти. Он сидел здесь, рядом с ним, и боялся даже пошевелиться, чтобы не потревожить его сон.
Прошло несколько часов. Врач, который заходил в палату, чтобы проверить состояние Феликса, сказал, что тот скоро придёт в себя, и что его жизненные показатели постепенно приходят в норму. Хёнджин, который всё это время не сомкнул глаз, лишь молча кивнул, не отрывая взгляда от лица своего омеги. Он прокручивал в голове слова врача, снова и снова, и каждая мысль о том, что Феликс мог умереть, если бы он не оказался рядом, отзывалась в его сердце острой, режущей болью. Он вспоминал, каким бледным и испуганным он был в коридоре университета, как дрожал, как произнёс его имя, прежде чем потерять сознание. И его захлёстывало чувство вины — тяжёлое, липкое, всепоглощающее. Он, который всегда был источником страданий для Феликса, сам того не ведая, чуть не стал причиной его гибели. Эта мысль была невыносима.
Наконец, когда за окном начало смеркаться, и в палате стало совсем темно, Феликс зашевелился. Его веки дрогнули, ресницы затрепетали, и он, с трудом, словно пробиваясь сквозь толщу воды, разлепил глаза. Его взгляд, мутный и расфокусированный, начал медленно блуждать по незнакомому, белому потолку, по стенам, по капельнице, стоящей рядом с кроватью. Хёнджин, который заметил его пробуждение, мгновенно подался вперёд, и его сердце забилось с удвоенной силой. Он не знал, что сказать, как объяснить своё присутствие здесь. Он боялся, что Феликс, увидев его, снова начнёт злиться, кричать, требовать, чтобы он ушёл. И он был готов к этому. Но вместо этого Феликс, наконец-то сфокусировав взгляд, посмотрел прямо на него. И в его глазах, всё ещё затуманенных, не было ни ненависти, ни злости. Только усталость, растерянность и какое-то странное, почти детское недоумение.
— Хёнджин? — прошептал он, и его голос, слабый и хриплый, прозвучал так тихо, что Хёнджин едва его расслышал. — Где я? Что... что случилось?
Хёнджин, который ожидал чего угодно, но не этого спокойного, лишённого враждебности вопроса, на мгновение опешил. Он сглотнул и, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более мягко, ответил:
— Ты в больнице, Ликс. Ты потерял сознание в университете. Я... я привёз тебя сюда.
Феликс, услышав это, нахмурился. Его брови, светлые и тонкие, сошлись на переносице, и он, с трудом приподняв руку, коснулся своего лба. Его пальцы, бледные и дрожащие, были холодными. Он попытался приподняться на локтях, но его тело, всё ещё слабое, не слушалось. Хёнджин, заметив это, мягко, но настойчиво уложил его обратно на подушку.
— Тебе нельзя вставать, — сказал он, и в его голосе, вопреки его собственной воле, прозвучала забота. — Врач сказал, что тебе нужен полный покой.
Феликс, который всё ещё не до конца осознавал происходящее, перевёл на него свой всё ещё мутный взгляд. В его глазах, наконец-то, начал зарождаться проблеск понимания. И вместе с ним — та самая, хорошо знакомая Хёнджину, искра ненависти. Но она была какой-то слабой, приглушённой, словно у него не было сил на то, чтобы раздуть её в полную силу.
— Зачем ты это сделал? — прошептал он. — Зачем ты привёз меня сюда? Ты же... ты же ненавидишь меня.
Хёнджин, который не знал, как ответить на этот вопрос, просто смотрел на него. Он хотел сказать так много, но слова застревали у него в горле. Он хотел объяснить, что всё изменилось, что он больше не может ненавидеть его, что он готов сделать всё, чтобы защитить его и их ребёнка. Но он боялся. Боялся, что Феликс ему не поверит. Боялся, что его слова покажутся ему ложью, очередной жестокой игрой.
— Я не знаю, — наконец произнёс он, и это было самым честным ответом, который он мог дать. — Я просто не мог оставить тебя там. Ты упал у меня на глазах, и я... я испугался.
Феликс, услышав это, долго смотрел на него. Его взгляд, пронзительный и изучающий, казалось, пытался заглянуть ему в самую душу. Затем он, вздохнув, закрыл глаза и отвернулся к стене. Хёнджин, который всё ещё сидел рядом, чувствовал, как его сердце сжимается от боли. Он не знал, что будет дальше, но он знал одно: он не уйдёт. Он останется рядом, несмотря ни на что. Потому что теперь, когда он узнал о ребёнке, его жизнь изменилась навсегда. И он собирался бороться за свою семью. Даже если эта семья пока что его ненавидит.
Феликс лежал, отвернувшись к стене, и его дыхание, всё ещё слабое и неровное, было единственным звуком, нарушавшим тишину больничной палаты. Хёнджин, который продолжал сидеть на своём неудобном стуле, не сводил с него глаз. Он видел, как напряжены его плечи, как мелко подрагивают пальцы, лежащие поверх одеяла, и понимал, что внутри этого хрупкого, измученного тела сейчас бушует самая настоящая буря. Он не знал, о чём думает Феликс, но догадывался, что его мысли сейчас далеко не самые радужные. И он не смел нарушать эту тишину, боясь спугнуть то хрупкое, едва зародившееся перемирие, которое возникло между ними в этой палате.
Прошло, наверное, ещё около часа, прежде чем дверь палаты тихо, почти бесшумно, приоткрылась, и в комнату вошла медсестра. Она, деловито поправив капельницу и проверив показатели на мониторе, бросила короткий взгляд на Хёнджина, который так и сидел на своём месте, словно приклеенный, и, улыбнувшись краешком губ, тихо произнесла:
— Ему нужно поесть. Сейчас принесут ужин. Проследите, чтобы он хоть немного поел. Ему это сейчас необходимо.
Хёнджин, который даже не подумал о том, что сам не ел уже целую вечность, лишь молча кивнул. Медсестра, оставив на тумбочке поднос с едой, вышла из палаты, и они снова остались одни. Тишина, которая снова повисла между ними, была густой и вязкой, пропитанной невысказанными словами и общим, тяжёлым прошлым. Хёнджин, взглянув на поднос с безвкусной больничной кашей и каким-то бледным, безжизненным супом, поморщился. Он понимал, что это далеко не та еда, которая нужна его омеге. Его омеге, который носит под сердцем их ребёнка.
— Феликс, — негромко позвал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более спокойно. — Тебе нужно поесть. Врач сказал, что это важно.
Феликс, который всё это время лежал неподвижно, не отреагировал. Хёнджин, вздохнув, поднялся со стула и, взяв поднос, присел на край его кровати. Матрас прогнулся под его весом, и Феликс, почувствовав это, наконец-то шевельнулся. Он медленно, с трудом, повернул голову и посмотрел на него. Его глаза, всё ещё красные и опухшие, были полны такой глубокой, всепоглощающей усталости, что у Хёнджина защемило сердце.
— Я не голоден, — тихо, едва слышно, произнёс он, и его голос был полон безразличия. — Оставь меня в покое.
Хёнджин, проигнорировав его слова, зачерпнул ложкой немного каши и поднёс её к его губам. Феликс, который явно не ожидал такого, замер, глядя на ложку, а затем на Хёнджина. В его взгляде, на мгновение, промелькнуло что-то похожее на замешательство, смешанное с остатками прежней, но уже такой далёкой ненависти.
— Ты что, собираешься кормить меня с ложки? — спросил он, и в его голосе, несмотря на слабость, прорезались те самые, знакомые, язвительные нотки. — Ты серьёзно?
— Абсолютно, — спокойно ответил Хёнджин, не отводя руки. — И я не уйду, пока ты не поешь. Так что лучше не трать моё время и свои силы на сопротивление.
Феликс, который, видимо, понял, что спорить с этим упёртым альфой бессмысленно, сдался. Он приоткрыл губы и, морщась, проглотил ложку каши. Она была безвкусной, липкой и вызывала у него отвращение, но он, стиснув зубы, продолжал есть. Хёнджин, который кормил его с неожиданной для себя самого нежностью, чувствовал, как его переполняет странное, незнакомое чувство. Он смотрел на этого упрямого, сломленного, но всё ещё такого гордого омегу, который, даже находясь в таком состоянии, умудрялся огрызаться, и понимал, что он нужен ему. Что он, Хван Хёнджин, хочет заботиться о нём. Не потому, что должен, не потому, что чувствует вину, а потому, что... потому что он не может иначе.
Когда с едой было покончено, и поднос был убран, Хёнджин снова сел на стул. Феликс, который после еды, казалось, немного ожил, смотрел на него из-под полуопущенных век. Его взгляд был уже не таким враждебным, но всё ещё настороженным.
— Что теперь? — тихо спросил он. — Ты так и будешь сидеть здесь и смотреть на меня? Это как-то... странно.
— Я не уйду, — твёрдо ответил Хёнджин. — Врач сказал, что тебе нужен альфа рядом. И я... я буду рядом. Нравится тебе это или нет.
Феликс, услышав эти слова, на мгновение прикрыл глаза. Его лицо, всё ещё бледное и измученное, исказилось от какого-то внутреннего напряжения. Он глубоко вздохнул и, не открывая глаз, прошептал:
— Ты невыносим, Хван.
— Знаю, — ответил Хёнджин, и на его губах, впервые за долгое время, появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. — Но ты уже не сможешь от меня избавиться.
Феликс ничего не ответил. Он просто лежал, и его дыхание постепенно выравнивалось, становясь всё более спокойным и глубоким. Хёнджин, который наблюдал за ним, чувствовал, как его собственное напряжение, сковавшее его тело, начинает потихоньку отпускать. Он смотрел на своего омегу, на своего врага, на мать своего будущего ребёнка, и понимал, что их история только начинается. И какой бы трудной она ни была, он готов пройти этот путь до конца. Потому что теперь у него есть то, ради чего стоит жить и бороться. И он не собирается это терять.
____________
Прошло несколько дней. Дней, наполненных для Хёнджина странной, непривычной, почти нереальной рутиной: он приезжал в больницу рано утром, ещё до обхода врачей, и уезжал поздно вечером, когда в палатах уже гасили свет и коридоры погружались в тихую, сонную полутьму. Он сидел рядом с кроватью Феликса, читал ему какие-то журналы, которые покупал в больничном киоске, приносил ему фрукты и свежие йогурты, потому что знал, что больничная еда вызывает у него отвращение, и просто был рядом. Он не говорил лишних слов, не пытался выяснять отношения, не давил. Он просто был. И это молчаливое, но такое ощутимое присутствие, казалось, действовало на Феликса лучше любых лекарств. Его лицо, которое в первые дни было бледным до синевы, постепенно начало приобретать более здоровый оттенок. Его глаза, всё ещё усталые, уже не были такими потухшими. И в них, когда он смотрел на Хёнджина, всё чаще проскальзывало не раздражение, а что-то другое. Что-то, что сам Феликс, вероятно, не мог до конца понять и объяснить.
Однажды вечером, когда Хёнджин, как обычно, сидел на своём стуле у окна и читал какую-то статью в телефоне, Феликс, который до этого молча смотрел в потолок, вдруг тихо произнёс:
— Зачем ты всё это делаешь, Хёнджин?
Хёнджин, оторвавшись от экрана, поднял на него взгляд. Феликс смотрел прямо на него, и в его карих, всё ещё немного усталых глазах был тот самый, хорошо знакомый ему, пронзительный, изучающий взгляд, от которого невозможно было спрятаться.
— Что именно? — спросил он, хотя прекрасно понимал, о чём идёт речь.
— Всё это. — Феликс обвёл слабым движением руки палату, себя, его. — Ты возишься со мной, приносишь еду, сидишь здесь целыми днями. Ты же меня ненавидишь. Всегда ненавидел. И я... я тебя ненавижу. Почему ты не можешь просто уйти и оставить меня в покое?
Хёнджин, отложив телефон, выпрямился на стуле. Он смотрел на Феликса, на его напряжённое, ожидающее ответа лицо, и чувствовал, что настал момент, когда нужно сказать правду. Всю правду, какой бы сложной и невероятной она ни была.
— Потому что ты носишь моего ребёнка, — произнёс он, и его голос, ровный и спокойный, прозвучал в тишине палаты как-то особенно весомо. — Потому что я пометил тебя в ту ночь. И потому что, каким бы абсурдным это ни казалось, я не могу просто взять и уйти. Ты мой, Феликс. И теперь я несу за тебя ответственность.
Феликс, услышав эти слова, замер. Его лицо, и без того бледное, стало ещё бледнее. Он смотрел на Хёнджина, не мигая, и в его глазах медленно, одно за другим, вспыхивали и гасли самые разные чувства: шок, неверие, ужас, гнев и... что-то ещё. Что-то, похожее на глубокую, всепоглощающую обречённость.
— Ребёнок? — прошептал он, и его голос дрогнул. — Ты сказал... ребёнок? Я... я беременен?
Хёнджин, который не знал, как ещё сообщить эту новость, просто кивнул. Он видел, как руки Феликса, лежащие поверх одеяла, начали мелко дрожать. Он видел, как его глаза наполняются слезами, которые он, видимо, из последних сил пытался сдержать. И он видел, как эти слёзы, предательские и горячие, начинают медленно скатываться по его щекам.
— Это из-за той ночи, — тихо, словно самому себе, сказал Феликс. — Из-за той чёртовой ночи... Я знал, что-то было не так. Я чувствовал... — он замолчал, прижимая дрожащую ладонь к своему всё ещё плоскому животу. — Я ждал течку, но её не было. И я... я думал, что это из-за стресса. Но теперь... — он поднял на Хёнджина свои блестящие, полные слёз глаза, — теперь я понимаю.
Хёнджин, который видел, как тяжело ему даётся это осознание, поднялся со стула и, подойдя к кровати, сел на её край. Он взял его холодную, дрожащую руку в свою и, глядя ему прямо в глаза, произнёс:
— Послушай меня, Феликс. Я знаю, что всё это непросто. Знаю, что мы с тобой не в лучших отношениях. Но я обещаю тебе, что не брошу тебя. Не брошу вас. Я сделаю всё, чтобы вы были в безопасности. Даже если ты будешь меня ненавидеть. Даже если ты никогда не сможешь меня простить.
Феликс, который всё ещё был в шоке от этой новости, не ответил. Он просто смотрел на их переплетённые пальцы, на то, как его рука, такая бледная и хрупкая, тонет в большой, сильной ладони Хёнджина, и чувствовал, как его собственное тело, которое он считал таким сильным и непобедимым, начинает сотрясаться от рыданий. Он плакал, не сдерживаясь, и Хёнджин, который не знал, как его утешить, просто прижал его к себе, обнимая. Он гладил его по спине, по волосам, шептал какие-то бессвязные, но полные нежности слова, и чувствовал, как его собственная броня, его холодная, неприступная маска, наконец-то даёт трещину. Он понял, что с этого момента их жизни навсегда изменились. И он сделает всё, чтобы эти изменения были к лучшему. Для них обоих. Для их ребёнка. Для их будущего, каким бы туманным и неопределённым оно ни казалось.
Слёзы Феликса постепенно стихли, сменившись тихими, прерывистыми всхлипами, которые разрывали тишину палаты, словно отголоски далёкой грозы. Он всё ещё сидел, прижавшись к груди Хёнджина, и его пальцы, слабые и дрожащие, судорожно сжимали ткань его рубашки, словно он боялся, что стоит ему отпустить, и он упадёт в какую-то бездонную, тёмную пропасть. Хёнджин, который никогда в жизни не был особенно нежным или заботливым, сейчас, сам того не ожидая, превратился в того самого человека, в котором Феликс, возможно, и не нуждался, но который был ему сейчас жизненно необходим. Он продолжал гладить его по спине, по спутанным, всё ещё пахнущим больницей волосам, и его прикосновения, осторожные, почти благоговейные, были полны той самой, невысказанной, но от этого не менее сильной поддержки. Он не говорил пустых, бесполезных слов, не давал громких, невыполнимых обещаний. Он просто был рядом, и это присутствие, это молчаливое, но такое осязаемое тепло, было лучшим лекарством для измученной души Феликса.
Когда рыдания окончательно утихли, и дыхание Феликса выровнялось, он медленно, с явной неохотой, отстранился. Его лицо, всё ещё мокрое от слёз, было опухшим и покрасневшим, а в глазах, которые он поднял на Хёнджина, плескалась целая гамма чувств: растерянность, страх, обида, но где-то глубоко, на самом дне, — и какая-то робкая, почти незаметная надежда. Он смотрел на своего врага, на своего альфу, на отца своего будущего ребёнка, и не знал, что сказать. Все слова, которые крутились у него в голове, казались мелкими, ненужными, неспособными передать то, что он чувствовал. Поэтому он просто молчал, и это молчание, повисшее между ними, было красноречивее любых слов.
Хёнджин, который всё ещё держал его за руку, первым нарушил тишину. Его голос, низкий и мягкий, прозвучал в полутёмной палате как-то особенно интимно:
— Тебе нужно отдохнуть. Завтра, если врач разрешит, я заберу тебя домой. Ко мне домой. Там тебе будет лучше, чем в этой больнице. Я позабочусь о тебе. О вас.
Феликс, который не ожидал такого предложения, вздрогнул. Он хотел возразить, сказать, что у него есть свой дом, своя квартира, что он не нуждается в его заботе. Но слова, которые он приготовил, застряли у него в горле. Он вдруг осознал, что в его пустой, холодной квартире его никто не ждёт. Что там, в этих четырёх стенах, он будет один на один со своими страхами, со своей тошнотой, со своим телом, которое, казалось, больше ему не принадлежит. А здесь, в этой больничной палате, рядом с этим невыносимым, но таким надёжным альфой, он, впервые за долгое время, чувствовал себя... в безопасности. Это чувство было настолько незнакомым и настолько пугающим, что он не знал, как на него реагировать.
— Я не... — начал было он, но Хёнджин, мягко сжав его руку, перебил его:
— Просто скажи «да», Феликс. Просто доверься мне. Хотя бы на этот раз. Я знаю, что у нас с тобой всё сложно. Знаю, что ты меня ненавидишь. Но сейчас не время для гордости и выяснения отношений. Сейчас важно только одно — ты и наш ребёнок. Всё остальное подождёт.
Феликс, который слушал его, опустив голову, долго молчал. Его пальцы, всё ещё лежавшие в ладони Хёнджина, перестали дрожать. Он думал. Думал о том, что его жизнь, ещё недавно такая простая и понятная, сейчас превратилась в какой-то безумный, нереальный вихрь, из которого невозможно выбраться. Он думал о ребёнке, который растёт у него внутри, о том, что теперь он не один. И о том, что, возможно, этот человек, его враг, его мучитель, — единственный, кто может помочь ему пройти через всё это. Подняв голову, он посмотрел на Хёнджина. Его взгляд был усталым, но в нём больше не было той ледяной, непроницаемой стены. В нём была какая-то новая, уязвимая, почти обезоруживающая мягкость.
— Хорошо, — тихо, едва слышно, произнёс он. — Я поеду с тобой. Но не думай, что это что-то меняет между нами. Я всё ещё тебя ненавижу, Хван.
Хёнджин, услышав это, лишь усмехнулся — легко, тепло, без тени своей прежней, надменной иронии.
— Я и не сомневался, омежка, — ответил он, и в его голосе, низком и бархатном, прозвучала странная, неожиданная нежность. — А теперь ложись. Тебе нужно поспать.
Феликс, который всё ещё был слишком слаб, чтобы спорить, послушно лёг. Хёнджин, поправив его одеяло, остался сидеть рядом. Он смотрел, как его омега, его враг, мать его ребёнка, постепенно погружается в сон, и чувствовал, как его собственное сердце, которое он считал способным лишь на ненависть и презрение, наполняется каким-то новым, тёплым, незнакомым чувством. Он не знал, что их ждёт впереди. Но он был готов к этому. Потому что теперь у него есть цель. Есть то, ради чего стоит бороться. И он не отступит. Ни за что.
На следующее утро, после того как врач, осмотрев Феликса, дал своё разрешение на выписку, Хёнджин принялся действовать с той же решительностью и организованностью, с которой он привык решать любые проблемы в своей жизни. Он быстро уладил все формальности с документами, забрал у медсестры список рекомендаций и назначенных лекарств, а затем, бережно укутав Феликса в свой собственный пиджак, потому что на улице, несмотря на светившее солнце, было довольно прохладно, вывел его из больницы. Феликс, который всё ещё был слаб и бледен, шёл медленно, опираясь на его руку, и впервые за долгое время не сопротивлялся, не огрызался, не пытался отстраниться. Он просто молча позволял вести себя, и это покорное, несвойственное ему смирение говорило Хёнджину больше любых слов о том, насколько его омега на самом деле измотан и нуждается в помощи.
Машина Хёнджина, тёмный, сверкающий седан, стояла на парковке у входа. Хёнджин, открыв перед Феликсом дверцу, аккуратно, словно хрупкую драгоценность, усадил его на пассажирское сиденье и, наклонившись, заботливо пристегнул ремень безопасности. Феликс, который всё это время молча наблюдал за его действиями, не выдержал:
— Я не инвалид, Хёнджин. Я могу сам.
— Знаю, — спокойно ответил Хёнджин, не отрываясь от своего занятия. — Но мне хочется о тебе позаботиться. Так что просто позволь мне это сделать.
Феликс, который явно не привык к такому обращению со стороны своего врага, лишь фыркнул и отвернулся к окну. Хёнджин, усмехнувшись про себя, сел за руль и, заведя двигатель, плавно выехал с парковки. Дорога до его дома заняла около получаса. Всё это время в салоне висела тишина, но она не была напряжённой или враждебной. Она была... уютной. Успокаивающей. Феликс, который всё ещё был под действием лекарств и усталости, сам не заметил, как задремал. Его голова безвольно склонилась набок, и Хёнджин, бросив на него взгляд, почувствовал, как его сердце пронзает острая, щемящая нежность. Он сбавил скорость, стараясь вести машину как можно плавнее, чтобы не потревожить его сон.
Когда они наконец-то подъехали к элитному жилому комплексу, в котором у Хёнджина была просторная, светлая квартира на двадцать четвёртом этаже, Феликс всё ещё спал. Хёнджин, заглушив двигатель, несколько минут просто сидел и смотрел на него. На его бледное, осунувшееся, но всё ещё такое красивое лицо. На его длинные, пушистые ресницы, которые слегка подрагивали во сне. На его губы, всё ещё припухшие и бледные. Он не мог понять, как этот человек, которого он столько лет считал своим злейшим врагом, стал для него настолько важен. Но факт оставался фактом: он был важен. И Хёнджин, который всегда привык получать то, что хочет, был намерен сохранить его рядом любой ценой.
Он осторожно коснулся плеча Феликса, разбудив его. Феликс, вздрогнув, открыл глаза и, не сразу сориентировавшись, растерянно огляделся. Увидев Хёнджина, он нахмурился, но в его взгляде не было враждебности. Только лёгкое недоумение.
— Мы приехали? — хрипло спросил он.
— Да, — ответил Хёнджин. — Пойдём. Тебе нужно отдохнуть.
Они поднялись на лифте на двадцать четвёртый этаж, и Хёнджин, открыв дверь своей квартиры, жестом пригласил Феликса войти. Квартира была именно такой, какой он её и описывал: огромной, светлой, с панорамными окнами во всю стену, из которых открывался захватывающий вид на город. Внутри всё было выдержано в минималистичном, но очень дорогом стиле: кожаные диваны, стеклянные столики, картины на стенах. Феликс, который никогда не был в таком месте, замер на пороге, оглядываясь по сторонам. Это было так непохоже на его собственную, крошечную, захламлённую квартирку, что он на мгновение почувствовал себя не в своей тарелке. Хёнджин, заметив его замешательство, мягко подтолкнул его внутрь.
— Проходи, не стесняйся, — сказал он. — Теперь это и твой дом тоже.
Феликс, который всё ещё не мог до конца поверить в происходящее, прошёл в гостиную и, опустившись на мягкий, невероятно удобный диван, уставился в окно. Его мысли путались, в голове был сплошной сумбур. Ему казалось, что всё это происходит не с ним. Что он сейчас проснётся в своей собственной постели, и окажется, что все эти события — больница, ребёнок, Хёнджин, заботящийся о нём, — просто дурной сон. Но реальность была слишком ощутимой, чтобы от неё можно было отмахнуться. Хёнджин, который всё это время наблюдал за ним, принёс из кухни стакан воды и какую-то таблетку.
— Это витамины, — сказал он, протягивая ему. — Врач прописал. Нужно принимать каждый день.
Феликс, недоверчиво посмотрев на таблетку, всё же взял её и, запив водой, проглотил. Хёнджин, удовлетворённо кивнув, сел рядом с ним на диван. Они снова оказались в тишине, но теперь она была другой — более спокойной, более доверительной. Феликс, который всё ещё был морально истощён, прислонился к спинке дивана и закрыл глаза. Хёнджин, сидевший рядом, чувствовал, как его собственное тело, наконец-то, начинает расслабляться. Он знал, что впереди их ждёт ещё много трудностей, много непонимания и, возможно, ссор. Но сейчас, в этот самый момент, они были вместе. И это было самое главное. Он накрыл руку Феликса своей, и тот, не открывая глаз, не отдёрнул её. Это был маленький, но такой значимый шаг. Шаг навстречу друг другу. И Хёнджин был готов к тому, что этот путь будет долгим. Потому что теперь он знал: всё это не зря. Всё это ради них. Ради их будущего. Ради их ребёнка.
Беременность, которая, по всем медицинским прогнозам, должна была протекать у Феликса относительно спокойно, с первых же недель превратилась для него в настоящее испытание, в ежедневную, изматывающую борьбу с собственным телом, которое, казалось, взбунтовалось против него. Его организм, и без того ослабленный многолетним стрессом, бесконечными драками и хроническим недосыпом, отказывался принимать новое состояние, и каждый день преподносил ему новый, неприятный сюрприз. Утренняя тошнота, которая обычно мучает омег лишь в первые месяцы, стала его постоянным, неотступным спутником. Она подкатывала к горлу не только по утрам, но и в течение всего дня, от одного лишь запаха еды, от резкого движения, от слишком яркого света. Он мог часами лежать в постели, боясь пошевелиться, чтобы не спровоцировать очередной приступ рвоты.
Он то отказывался от еды, сбрасывая вес с пугающей, стремительной скоростью, и его тело, и без того худое, превращалось в скелет, обтянутый бледной, почти прозрачной кожей; то, наоборот, на него накатывали приступы зверского, неконтролируемого голода, и он, не в силах остановиться, опустошал холодильник, поглощая всё, что попадалось под руку, а потом мучился от тяжести в желудке и отвращения к самому себе. Эти резкие перепады изматывали его, лишая последних сил. Его тело, которое он всегда считал сильным и выносливым, теперь предавало его, становилось чужим и непредсказуемым. Он похудел, а его кожа, некогда покрытая золотистыми веснушками, приобрела нездоровый, землистый оттенок.
Но самым страшным, самым пугающим симптомом были обмороки. Они случались внезапно, без всякого предупреждения. Сначала мир вокруг начинал плыть, расплываться перед глазами, звуки становились приглушёнными, словно доносились сквозь толстый слой ваты, а затем всё погружалось в темноту. Однажды это произошло прямо на кухне, когда Феликс, решив приготовить себе чай, потянулся к верхней полке за чашкой. Хёнджин, который в этот момент находился в соседней комнате, услышал глухой стук падающего тела и звон разбитой посуды. Его сердце, казалось, остановилось. Он вбежал на кухню и увидел Феликса, лежащего на полу среди осколков. Его лицо было белее мела, губы посинели, а дыхание, слабое и прерывистое, едва улавливалось. Хёнджин, который никогда не испытывал такого животного, парализующего страха, бросился к нему и, схватив на руки, бережно перенёс на диван. Он гладил его по щекам, по холодным рукам, звал его по имени, и его собственный голос дрожал от ужаса. Феликс пришёл в себя лишь через несколько долгих, мучительных минут. Он открыл глаза и, увидев склонившееся над ним бледное, испуганное лицо Хёнджина, слабо улыбнулся.
— Я снова упал, да? — прошептал он. — Прости. Я не хотел тебя пугать.
Хёнджин, который всё ещё не мог унять дрожь в руках, прижал его к себе и, уткнувшись носом в его волосы, прошептал в ответ, что ему не за что извиняться. Что это он должен просить прощения. За то, что не уследил, за то, что не был рядом, за то, что вообще допустил всё это. С того дня он стал ещё более бдительным, ещё более осторожным. Он не оставлял Феликса одного ни на минуту, следовал за ним по пятам, словно тень. Он взял на себя все домашние дела, готовил ему еду, следил за приёмом лекарств, провожал его до ванной и помогал одеваться. Феликс, который поначалу сопротивлялся этой гиперопеке, со временем смирился. Он понял, что Хёнджину так спокойнее, и что эта забота, какой бы удушающей она ни была, идёт не от желания контролировать, а от страха его потерять. И он, сам того не замечая, начал привыкать к этому. Начал привыкать к его присутствию, к его запаху ванили, к его сильным, тёплым рукам. Их отношения, которые начались с ненависти и насилия, медленно, очень медленно, начали трансформироваться во что-то новое. Во что-то, чему ни один из них не мог дать название. Но оба чувствовали, что между ними зарождается связь, которая сильнее их прошлого, сильнее их обид и их гнева. И эта связь, хрупкая и уязвимая, была тем единственным, что помогало им пройти через все трудности этой сложной, непредсказуемой беременности.