«После иконы»

Прогуливаясь по улицам Москвы, меньше всего ожидаешь увидеть огромную икону, нарисованную на стене. Когда я впервые увидел трафарет с Христом, то подумал что это какой-то прикол, но каноничность изображения и отсутствие других отсылок ввели меня в замешательство, а потом и восхищение.

Антон, расскажи немного о себе, о том, как ты пришёл к созданию проекта «После иконы»?

— Меня зовут Антон Беликов, по одному образованию я философ, а по другому — художник. Пришёл я к этому проекту, оказавшись на Донбассе. Так получилось, что в 15/16-ом году в сахаровском центре проходила выставка, посвящённая украинским батальонам, там были фотографии и мемуары АТОшников. И я на эту выставку напал: прямо в день открытия залил её аэрозолем (краской). Я не скрывался — меня довольно быстро приняли, повесили обвинение за вандализм и уволили с работы. Я преподавал в это время в Суриковском институте. Нельзя преподавать в Суриковском институте, когда на тебя завели дело за вандализм (смеётся).

В общем, меня уволили, и мне отчаянно было нечего делать, мне предъявляли ещё: «мол, а что ты громишь выставку, ведь это всё есть военная правда и объективная история…». И тут я решил — поеду, посмотрю своими глазами на то, что происходит в Донбассе. Купил билет и поехал. Поехал не воевать, а смотреть: сам я железо в руки никогда не брал и не хочу. Считаю так, что пока человек живой – у него есть возможность измениться, стать другим. А как только ты человека убил – ты у него эту возможность забрал, и вернуть обратно это никак уже не сможешь.

— Можно ли расценивать проект «После иконы», как часть культурной войны?

— Отчасти, да. Я приехал туда, оказался в Зайцево, под Горловкой, фактически это передовая. Обстрелы каждый день. И тогда я сделал проект в полуразрушенной школе, имеющей старую, крепкую сталинскую архитектуру, выдерживающая стрельбу. Я в ней создал «Страстной цикл». Ещё икону привёз для храма. Смешно, как я тащил её через границу, здоровую, храмовую икону, а там, на Успенке, пограничники с автоматами, пулемётами стоят. И вот именно там это всё было задумано. Там я понял, что христианская, важная истина, смысловое ядро, о котором говорит сам Спаситель в нагорной проповеди, нуждается в том, чтобы её проговаривали каждый раз, для каждого поколения понятным ему языком. 

— Это форма проповеди?

— Трудно сказать… Понимаешь, я очень хорошо знаю всю нашу художественную среду…

— Расскажи об этом подробнее

— Художественная среда, она как устроена? Художник всегда или дурак, или шлюха, и никаких других вариантов не существует. Либо ты обслуживаешь кого-то, как шлюха, либо гнёшь свою линию, как дурак, и остаёшься в итоге в дураках: у тебя нет ни денег, ни славы – ничего. Ну, я решил — буду дураком.

Много художников, увидев церковное возрождение, ломанулись обслуживать возникший спрос. Половина неверующие, половина вообще не понимает, что они делают. Я считаю, что это проституция, нечестно это. В конечном итоге, получается так, что наш проект – попытка правдивого разговора о чем-то важном: о Боге, о человеке. Давайте поговорим о христианстве по-честному, без расчета на рубль, который ты получишь.

— Я понял про художественную среду, про твою позицию, а расскажи более конкретно про проект: каких целей вы хотите достичь?

— У нас всё строится вокруг одной нехитрой идеи: существуют такие переломные моменты, когда цивилизация перестаёт быть собой и становится какой-то другой. Например, в истории не было такого, что вот идёт-идёт Древний Рим, а потом внезапно наступают Средние века. Реально было так, что жили люди, говорили на одном и том же языке, время от времени воевали с какими-то там варварами, а потом получилось так, что раз! И они уже не римляне, а итальянцы. Вот я и принялся искать в историческом контексте, как так вышло, что вот люди вчера были римляне, а сегодня стали итальянцами. И я увидел, что была конкретная точка, после одного из разрушений города, когда вышел папа римский и сказал, что отселе мы не будем пытаться восстановить старый Рим, мы будем делать новый. И это очень заметно по архитектуре: после этого момента действительно перестали восстанавливать старые здания, а из их камней начали строить новые. 

Я сейчас вижу то же самое в России, да и не только в России, а во всём мире. Государство берёт и строит нам какой-нибудь бетонный путепровод, туда приходит графитчик и что-то на нём рисует. Ему этот путепровод нахрен не нужен, он смотрит на него как просто на поверхность, она для него чужая, может быть даже враждебная. А в основном графитчики, они что рисуют? Они же пишут тэгу – вымышленное имя, которое художник сам себе выбирает. И это очень важное заявление, это заявление «аз есмь»: я есть, я существую. И вот это «я есть», обращённое к гигантской государственной машине, это очень важное заявление. Не только графитчики так делают. На самом деле, какая-нибудь бабуля, которая вместо газона, подстриженного государственными руками гастарбайтеров, разбивает свой маленький палисадничек из автомобильных покрышек и подручных материалов, также заявляет «аз есмь»; она говорит, что мне вот эта ваша травка, покошенная «Ахмедом», не нужна. 

Все как в Риме… в какой-то момент гражданам он стал не нужен, старый Рим… старый мир…

— Очень интересная мысль, никогда не думал об этом. Исходя из этой риторики, можно предположить, что проект «После иконы» нужен для того, чтобы показать обращение Бога к прохожим «Аз есмь».

— Это для того, чтобы показать какой-то неказённый вариант христианского искусства. У нас ведь церковь ещё со времён Российской империи фактически существует в статусе государственного министерства. Со времён Петра I это священный синод, который, по сути, был деталью государственной машины. А ведь Христос не про государственную машину. Он же прямо говорит: «кесарю — кесарево, Богу — Богово». Соответственно, мы отдаём Богу — Богово, а что там у кесаря, мне вот честно, совсем не интересно.

— Была ли негативная реакция на ваше творчество?

— У нас была смешная история. Есть такой графитчик – Саша, он однажды сделал в подземном переходе здоровенного херувима, метров 15 в размахе крыльев.

Но у Саши не было с собой камеры. На следующее утро он вернулся, чтобы отснять работу, и увидел, что херувима уже почти нет: его докрашивают какие-то работники ЖКХ. Причём один докрашивает, а ещё двое делают рядом намаз. Так что сотрудники ЖКХ не очень ценят наше искусство. 

А церковь – огромная масса людей, есть те, кто поддерживают, другие считают всё это ересью. Вот зимой митрополит Илларион сказал про нас: «нет, мы не против, отличный проект, пускай будет». Спасибо на добром слове. А до этого мы сделали выставку в храме Христа Спасителя, были первыми, кто туда занёс христианское граффити.

— А кто-нибудь в России занимается чем-то подобным?

— Мы открытый проект, а не граффити-команда. Мы стараемся всех, кто делает что-то интересное, показывать на наших выставках и как-то о них говорить, втягивать в нашу воронку.

Есть очень интересные ребята на западной Украине, графитчики, они униаты и топят за всю эту украинскую историю, причём по художественному качеству — какой-нибудь Сергей Радкевич, на очень хорошем уровне, у них интересные задумки. В идейном плане это враги, но в плане художественном – вполне достойно.

Христианское граффити сильно распространено в Бразилии, Аргентине, Мексике — в тех краях очень много чего интересного.

— Скажи, а что ты думаешь о происходящем сейчас на просторах исторической России? Какие процессы ты можешь выделить и как их можешь охарактеризовать?

— Понимаешь, мне годов то уж не 15, а за 40. Я застал падение СССР, 90-е – половину друзей похоронил, я помню первые националистические партии, кто-то из моих старших товарищей погиб при защите Дома Советов в 1993-м. Сейчас я вижу катастрофу для русского населения в СНГ. Я вижу, как чиновники отслоились от народа, прямо как сетчатка от глаза отслаивается, точно так же, как это происходило в советское время.

— А что нужно было бы сделать, чтобы преодолеть этот разрыв и развернуть Россию на правильный путь?

— Разворот России неизбежен. С точки зрения истории мы сейчас находимся в уникальном состоянии. Впервые со времён Ивана Грозного сложилась ситуация, когда русских в русском государстве оказалось подавляющее большинство, игра в многонационалочку, которую вёл Советский Союз и отчасти Российская Империя заканчивается. Играть в многонациональность в стране, где 85% - русские, долго не получится. Нам нужно последовательно и спокойно продавливать свои ценности и приоритеты. Русских и так большинство, и если мы будем отстаивать свои взгляды, то мы сможем изменить ситуацию в свою сторону. Уже сдвигаем, но мучительно медленно.

— Как донести до людей саму идею о том, что свои ценности надо отстаивать? Ведь для большинства обывателей такой вопрос не стоит, они не думают об этом. 

— Знаешь, я считаю, что нам нужно начать с того, что вернуть себе культуру. У нас с нулевых годов очень много сфер жизни общества вернули под государственную крышу, и там кое-где возникли какие-то вменяемые люди. Мне есть с чем сравнивать, в 90-е был совсем ужас. А культура наша так остается во власти тех, кто её подмял как раз в 90-х годах. Ей управляют те же самые люди. У нас финансируется русофобское кино, получают гранты люди, которые отчётливо выступают против России и русских. Для начала нам нужно вернуть культуру в какое-то вменяемое состояние. 

Считаю, что у людей, которые производят любого рода публичный контекст: культурный, политический – какой угодно, должна быть непубличная хартия, смысл которой в том, что мы все граждане нашего государства, и мы нашей стране и народу желаем добра, а тот, кто начинает вещать что-то противоречащее этому, кто начинает поливать грязью Россию, живя в ней – тот должен быть исключён из медийного поля и не получать никакого финансирования от государства. Если человек хочет русофобствовать, пусть это делает за свои деньги, а не за наши.

— А почему сейчас государство спонсирует русофобские проекты?

— В нашем государстве люди моего возраста и старше составляют большинство населения. И все эти люди выросли и воспитывались при Советском Союзе. Интеллигенция позднего Советского Союза росла на том, что государство плохое и надо всячески гадить, держать «фигу» в кармане, сидя на шее этого государства. Все эти советские диссиденты работали в каких-то государственных учреждениях и гадили как умели. Эти люди воспитали своих детей – целые кланы, которые никуда ни делись. Есть целые инкубаторы, где детей просто воспитывают на том, что русское государство всегда плохое, что нужно ему вредить. Есть ВУЗы, где в принципе говорить о России хорошо неприлично.

Как Моисей 40 лет водил евреев по пустыне, для того, чтобы умер последний человек, рождённый в рабстве. И вот когда умер последний, они вошли в Землю Обетованную. Когда умрет последний, рожденный в СССР, сменятся поколения; я надеюсь, что ситуация изменится и будет новая Россия. 

Я видел много партий, настоящих патриотических движений. Я видел, как появилось РНЕ, как складывалась партия нацболов, как появилось ЕСМ и знаю, что с ним произошло. Правая поляна у нас усердно зачищается, а остаются на ней показные идиоты и фрики, ну или люди в погонах. Поэтому я не верю в организации. Последний заметный человек, который был на правой поляне – это Тесак. И Тесак – это же страшный олд-скул. И вообще, в «Реструкте» сколько было человек? 30? Ну, в итоге он сел. 

— Знаешь, что Тесак сейчас записался в либертарианство? Как относишься к этой идеологии?

— А я ничего про это не знаю. 

— В двух словах: всё общество должно строиться на рыночных отношениях с максимальной свободой личности, объединений и минимумом государства.

— Так это ультралибералы.

— Они создали даже консервативное крыло, фракцию националистов и перетягивают к себе правых и консерваторов. И вся эта тема сейчас очень активно раскручивается в молодёжной среде. Причём их лидер был админом педофильского сайта. Все пытаются играть на правом поле. И власть и либералы. Как ты вообще относишься к культу свободного рынка, прав человека и прочему?

— К либерализму я отношусь плохо. Что касается либертарианства, то тут ситуация очень простая. Мы очень скоро увидим, как изменится конфигурация власти и государства. Причём не только в России, но и вообще в мире. Например, мой отец принадлежит к поколению «радио», его источником информации было радио. Я родился в 78-ом году, тогда дома у нас был только чёрно-белый телевизор. В 18 лет у меня появился Интернет. Сейчас у меня смартфон, о котором я не мог и помыслить, когда мне было 10 лет. А ведь прошло всего 30 лет. Переводя это всё на язык политических преобразований: мы сейчас находимся в технической ситуации, которая позволяет нам вернуться к практике античной демократии. Тогда ты если голосовал, например, за то, чтобы воевать с соседним полисом, ты берёшь щит, копьё и идёшь воевать. Несёшь прямую ответственность за свои решения. Сейчас мы с развитием интернет-технологий выходим в область прямой демократии, можем принимать основные политические решения без всяких партий и парламентов.

— А ты не считаешь, что такая система электронного голосования станет цифровым ГУЛАГом? И будет использована против народа? Мы же сейчас уже видим, как в Москве на каждом шагу ставят биометрические камеры, а шпионские приложения на смартфонах сливают наши данные в системы больших данных. Мы же пришли к тому, что можно оплачивать покупки в магазинах по лицу. Причём этот цифровой ГУЛАГ строится на технологиях наших геополитических врагов. Это система тотальной слежки и контроля, а технократам только этого и надо.

— Шире всего это применяют сейчас в Китае. Социальный рейтинг – это новые правила игры. Посмотри на примере одного поколения – моего. От чёрно-белого телевизора мы перешли к айфонам всего за 30 лет. А ты представь, что будет ещё через 30 лет?

— Я боюсь себе это представить, будет что-то очень тоталитарное и противоестественное по отношению к человеческой природе.

— Будущее будет таким, каким мы его построим. Кроме того в истории есть прецеденты, когда люди избавлялись от тотального контроля и диктатуры. Старообрядцы, луддиты, казаки и так далее.

— Но это всё было во времена премодерна. Когда была альтернатива. А цифровой ГУЛАГ информационного общества не предполагает такой альтернативы. И если какая-то страна будет выключена из него, то она перестанет быть конкурентоспособной в глобальных процессах. Как какое-нибудь Зимбабве, и не сможет защитить себя ни территориально, ни культурно, ни цивилизационно.

— Посмотри на Ирак, Афганистан: у них нет никаких технологий, но они втащили всем вокруг, более продвинутым, богатым и технологичным. Просто понимаешь, ты можешь накрыть колпаком города, а страну полностью – нет. Посмотри внимательно на республику Дагестан, там отстроили мегаполис – Махачкалу, которая как демографическая воронка втянула в себя чудовищное количество населения, которое до этого жило где-то в сёлах, говорило на каких-то своих языках. Современная махачкалинская молодёжь по горам бегать не будет, потому что они горожане, и языки все эти малые постепенно исчезают, и все это случилось с ними за те же 30 лет. От родового-общинного строя сразу в постмодерн… 

Но и постмодерн везде получается разный. Например, ИГИЛ (запрещённая в РФ террористическая организация) – это чисто постмодернистская штука. Люди взяли Контр Страйк, перевели его из онлайна в оффлайн и втянули в это огромное количество молодёжи. А у них основная идеология – протестантизм внутри ислама. Вот пример, как с использованием современных технологий они сумели создать целое квазигосударство с квазиисламом. Вот тебе пример сурового ближневосточного постмодерна, а не пластмассового как в Нью-Йорке. Новый мир не получается цельным, не получается одинаковым.

— В заключение, мы подошли к тому, что существует этот «Новый мир», который по большому счёту не совместим уже ни с модерном, ни с традицией. И после наступления технологической сингулярности мы получим качественно новый уровень развития человечества. Не считаешь ли ты это эсхатологическими отголосками конца времён?

И перехода человеческой цивилизации в иноприродное состояние?

— Сначала была Фукуяма, вещала про конец истории, потом Фукуяма сломалась, и появилась Харрари, сейчас она тоже сломалась. Я в конец истории не верю. То, что нам кажется бесконечным ужасом постмодерна, и уже хочется, чтобы наступил поскорее его конец, это всё по историческим меркам очень короткий этап. Постмодерн для меня это не некая новая стадия, это переходная ступень. Промежуток между ступенями. Премодерн был ступенью, модерн был ступенью, а постмодерн — это пол шага от модерна к чему-то новому. Просто мы попали в эту историческую эпоху, когда цивилизация занесла ногу для следующего шага. Это случилось в момент окончания ВОВ. Потому что Вторая мировая – это коллективное самоубийство Запада. А что будет дальше – не понятно. Появление постмодерна вызвано тем, что в 20-м веке воины проиграли торговцам. Причём во всех областях сразу: в искусстве, науке. Обрати внимание, что у нас сейчас главный учёный всего мира шарлатан и клоун Илон Маск, а не Вернадский, не Эйнштейн, а фокусник с воскресной распродажи.

— Я согласен, постмодерн это победа торгашей и аферистов.

— Вернёмся к войне. Наши деды не были дешёвками. Наши противники тоже не были дешёвками. Люди тогда были идейными, готовы были умирать за свои понятия и ценности. Готовы были за них убивать. Англичане тогда не были дешёвками, американцы и японцы, и даже итальянцы тоже не были дешёвками. А сегодня все, на кого мы смотрим, дешёвки. У всех торгашеское представление о войне, искусстве, литературе, политике, стране. Но это не будет длиться вечно. Проблема торговца состоит в том, что он не производит идей, он на это не способен, он производит и продает унитазы, мышеловки, наркотики – то, что выгодно.

— А не случилось ли то, что современному человеку уже не нужна идея, ему нужен унитаз?

— Ну, тебя же не воспитывали на «Мальчише - кибальчише» о том, что давайте все бороться за правду, у тебя же ничего вот этого советского не было, и как-то ты вырос же?

— Я в 90-е рос, тогда вообще ничего такого не было.

— Ну вот, значит не всех можно отформатировать. Кого-то всегда будут кормить говном с лопаты, а другой скажет: «я человек, у меня есть достоинство, я говно жрать не стану».

— Это созвучно с теорией пассионарности Гумилёва. 

— Совершенно верно. Золотой унитаз – это хорошая штука, за него можно кого-нибудь даже убить. Но жертвовать своей жизнью за него никто не будет. А самопожертвование – это ядро человеческих представлений об истине, правде. И мы это видим со времён Христа и до «повести о настоящем человеке». Идея о самопожертвовании и служении никуда не девается.

— А эта идея жертвенности разве не трансформируется? Вот эти все Дуди – Варламовы разве не дают установку для молодёжи, за которую некоторые идут на митинги и в автозаки? Когда жертвенность пассионариев используется против них?

—Видишь ли, когда я вижу эти все либеральные протесты, а потом заламывание рук по тому поводу, что кому-то дали по спине дубинкой, мне смешно. Потому что я помню те времена, когда тебя задерживали в метро, и если ты недостаточно быстро доставал паспорт, то тебя просто сразу били дубиной по хребтине. На этом фоне страдания людей, которым разок прилетело на митинге, мне кажутся смешными, и называть их пассионариями мне кажется смешно. Это не пассионарии, это истерички, которые рвануть на груди рубаху могут, а на пулемёт лечь за свои взгляды – нет. Они могут только заламывать руки и делать селфи в автозаках, крича про 37-й год. Вон Егора Летова за стишки посадили в дурку и фактически закалывали в овощ. Вот это действительно был карательный механизм, я сейчас – велюровые у нас росгвардейцы, просто пушистики.

— Веришь ли ты в патриотический протест?

— Для того, чтобы была какая-то конструктивная история, её нужно для начала сформулировать. Патриотам стоит начать с того, что перестать гасить друг друга. У наших правых выученная беспомощность. Наши правые даже не пытаются поддержать кого-то со схожими идеями. Хорошими, патриотическими, свежими идеями. Они ищут друг у друга мельчайшие различия, чтобы начать обливать друг друга грязью. Чтобы все вышло, для начала нужно перестать воевать друг с другом.

— Согласен. Тут можно поучиться у лево-либералов, которые всегда друг друга тянут или хотя бы публично не нападают. Они понимают, что тянут одну лямку. А правые движения (в интернете) постоянно конфликтуют друг с другом и выписывают друг друга из русских. Как можно это остановить и объединить национал – патриотические силы?

— Для начала нужно перестать записывать и выписывать кого-то из русских. И если бы я знал, как можно донести эту мысль до правых, то я, наверное, занялся бы политикой. Но я уже занимаюсь искусством, а политика… да хрен с ней, с политикой.

«После иконы» в Инстаграм: https://instagram.com/after_icon?igshid=132mtujmxptj4

Антон Беликов в Фэйсбуке: https://www.facebook.com/profile.php?id=100013028287731