После дождя

Поздний вечер. Тяжелые тренировочные сумки болтаются на плечах у Нанасе и Рина, когда они наконец подходят к дверям их совместной квартиры. Небо потемнело, накрапывает мелкий, утомительный дождь, превративший путь домой в сырое испытание. Нанасе весь светится внутренней энергией, даже когда с него капает вода, а Рин молчалив, лицо выражает лишь одно желание - тепла и тишины.

Дверь закрывается с тихим щелчком, отгораживая их от промозглого мира. В прихожей пахнет старым деревом и лаком для паркета.

— Ухх! Я почти умер!

Драматично выдыхает Нанасе, сползая по стене, чтобы скинуть мокрые кроссовки. Его синие глаза, обычно яркие как небо, сейчас подернуты усталостью, но в них все еще горит огонек.

Рин молча ставит сумку, его бирюзовые глаза, холодные и нечитаемые для посторонних, бросают на Нанасе оценивающий взгляд.

— Ты сам виноват. Не надо было делать последний подход на износ.

— Зато ты заметил!

Нанасе тут же оживает, как будто слова Рина были не упреком, а лучшим комплиментом. Он вскакивает и, словно магнит, прилипает к спине Рина, обвивая его руками за талию, прижимаясь мокрой щекой к его спортивной куртке.

— Риин… Я замерз. И устал. И мне нужно подзарядиться от тебя.

Рин сначала замирает, его тело - прямая линия напряжения. Но через секунду, с тихим, почти неслышным выдохом, эта линия смягчается. Он позволяет этому человеку-липучке висеть на себе, медленно расстегивая куртку одной рукой.

— Идиот. Ты весь мокрый. Нам обоим надо в душ.

— Вместе?

Тут же предлагает Нанасе, и его голос звенит игривой надеждой.

— По очереди.

Парирует Рин, но в его голосе уже нет прежней холодности. Скорее, усталая нежность. Он аккуратно, почти нежно, отцепляет руки Нанасе и поворачивается к нему. В его взгляде, подчёркнутый длинными ресницами, появляется серьёзность.

— Ты первый. Иди, согрейся.

Пока Нанасе плещется под душем, Рин готовит им простой ужин: разогревает суп, нарезает хлеб. Его движения легки и точны. Но когда из ванной доносится фальшивое, но душевное пение Нанасе, уголок губ Рина непроизвольно дергается вверх.

Позже, уже чистые, в мягких домашних штанах и футболках, они сидят на диване. Телевизор мерцает каким-то старым фильмом, но его никто не смотрит. Нанасе, как большая кошка, устроился, прижавшись боком к Рину, положив голову ему на плечо. Его черные волосы, все еще влажные, пахнут мятой его шампуня. Белая повязка, неизменный атрибут юноши, валяется на спинке дивана.

Рин молча перебирает пальцами пряди его волос, затем массирует шею, опускаясь к напряженным плечам. Нанасе тихо постанывает от удовольствия.

— Здесь болит?

Тихо спрашивает Рин, его пальцы находят твердый мышечный узел.

— Мм-м… Там, где ты есть, не болит.

Бормочет Нанасе, зарывшись лицом в шею Рина.

Рин фыркает, но продолжает массаж. Его безразличие растаяло, как иней на стекле, оставив после себя лишь глубокую, тихую сосредоточенность на человеке в его руках.

Массаж становится медленнее, движения пальцев Рина - менее целенаправленными и более ласкающими. Он наклоняется, и его губы касаются влажной кожи у виска Нанасе. Легко, почти невесомо.

Нанасе замирает, а затем медленно поворачивает голову. Их взгляды встречаются. Синие глаза, полные обожания и вопроса, и бирюзовые - темные, непроницаемые, но в их глубине теперь явно пляшут огоньки.

— Рин…

Шепчет Нанасе, и это больше не игривый зов, а тихое, серьезное признание.

Ответом ему становится поцелуй. Не тот легкий, пробный поцелуй у виска, а настоящий. Глубокий и властный. Рин захватывает его губы своими, рука уходит из волос Нанасе, чтобы коснуться его щеки, большого пальцем проводя по скуле. Нанасе отвечает сразу, всей своей пламенной натурой, обвивая руками шею Рину и притягивая его ближе.

Воздух в комнате сгущается, становится сладким и тяжелым. Поцелуй становится глубже, жаднее. Язык Рина исследует его рот с новой, неутолимой жаждой, а Нанасе отвечает полной отдачей, тихо стонет в это слияние.

Рин медленно, не прерывая поцелуя, опускает руку. Его пальцы находят край футболки Нанасе, скользят под мягкую ткань, касаясь горячей кожи на его спине. Синеглазый вздрагивает, его тело выгибается навстречу прикосновению. Рин отрывается от его губ, его дыхание теперь горячее и прерывистое. Он смотрит на Нанасе - раздувшиеся губы, затуманенные синие глаза, румянец на щеках - и в его собственном взгляде читается обжигающее желание.

Он целует его снова, более страстно, почти отчаянно, и его руки находят пояс штанов Нанасе. Ловкие пальцы осторожно стягивают резинку с бёдер парня. Все это время их губы не разъединяются, поцелуй - единственная нить, связывающая их в этот момент, раскаленная и живая.

Затем Рин медленно, ведя Нанасе за собой, отрывается от дивана. Он встает, не отпуская его руки, и тянет его за собой в сторону спальни. Его взгляд - обещание, приказ и мольба одновременно. В воздухе повисает невысказанное, но понятное обоим: тренировка закончилась. Начинается что-то иное. Более интенсивное, более личным, где не будет места ни усталости, ни холоду, только тепло их тел и тихие, прерывистые признания, которые они будут шептать друг другу в темноте.

Дверь в спальню закрывается за ними, оставляя в гостиной только мерцающий экран телевизора и две пары обуви в прихожей, аккуратно поставленные рядом - его и его.