После

После кейсов с Пушкаревым и «Чистыми Когнициями» накопилось много вопросов не столько к отдельным людям, сколько к профессиональному сообществу и системам, которые оно строит.

В обоих случаях это не случайные люди со стороны. Это люди, вокруг которых собирались психологи, психиатры и психотерапевты с вроде бы общими профессиональными и этическими ценностями. Люди, которые создавали вокруг себя сообщества.

Харизма и обаяние потом становятся мощной защитой.

У нас плохо помещается в голове банальная вещь: человек может одновременно делать что-то полезное и параллельно вести себя неэтично.

То, что человек хорошо думает и говорит, создает важные проекты и умеет собирать вокруг себя людей, ничего не говорит о том, насколько безопасно он распоряжается властью, которую в итоге получает.

Иногда эти качества как раз делают злоупотребление властью проще.

Меня не интересует вопрос, почему люди злоупотребляют властью. Важнее: какие у профессионального сообщества предохранители от большой авторитетной фигуры?

Кейс Пушкарева здесь показательный.

Одна профессиональная организация может провести этическое разбирательство, исключить человека, прекратить с ним сотрудничество, лишить его возможности преподавать.

Но мы видим, что у человека осталась собственная компания, аудитория, связи, ученики и коллеги, образовательные проекты и накопленный годами репутационный капитал. Другие организации могут принять решения, международные партнеры могут прекратить сотрудничество, коллеги могут отказаться от совместной работы — но каждый следующий шаг требует отдельного решения отдельного института.

Получается странная система:

профессиональная власть трансорганизационная, а ответственность — организационная.

Авторитет — во всей среде, а ответственность только внутри конкретной организации.

И тогда возникает неприятный вопрос: что должно мотивировать влиятельного человека не злоупотреблять властью, кроме собственной порядочности?

Потому что если ответ: «ну он должен быть этичным человеком», — то это не система. Это надежда.

С «Чистыми Когнициями» возникает другая версия той же проблемы.

Там, насколько понимаю, была попытка строить горизонтальную систему.

Но в итоге получился балаган с тотальным избеганием ответственности. Ибо отсутствие формальной вертикали не означает отсутствия власти.

Иногда хочется спросить профессиональное сообщество: социальную психологию открывать пробовали?

Возникновение неформальных лидеров, различий в статусе, центров влияния, коалиций, внутригрупповой лояльности, конформности и авторитета.

В любой группе появляются люди, у которых больше связей, больше доступа к информации, больше способности задавать норму и больше возможностей определять, чья интерпретация происходящего будет восприниматься как достоверная.

Отсутствие официальной должности «главный» не уничтожает эту власть.

Оно иногда просто делает ее менее видимой.

И поэтому горизонтальность ЧК разбилась об отсутствие формальных механизмов работы с неформальной властью.

Еще одну сложную этическую дилемму подсветил именно кейс ЧК. В главе «Массовая травля» фигурирует комментарий психиатра, с которым меня связывает одно рукопожатие близкой подруги:

«Мне кажется, что запрет на веселье в интернете дискриминирует психологов. Вот начинается движ в болоте (а 2026 таким болотом и ощущается), а тут — бац — и нельзя участвовать. Хорошо все-таки, что я не психолог».

Смотрите, какая ситуация получается: психиатры могут быть полноценной частью доказательного психотерапевтического сообщества — участвовать в профессиональных дискуссиях, формировать нормы, обладать авторитетом и влиять на других участников сообщества. Но при этом они не обязательно состоят в тех же профессиональных ассоциациях, что психологи и психотерапевты, и, соответственно, могут не находиться в юрисдикции их этических комиссий.

То есть влияние человека распространяется на сообщество, а механизмы ответственности этого сообщества — не обязательно на него.

Психиатр может не состоять ни в одной из таких ассоциаций, но при этом оставаться заметной и влиятельной фигурой внутри общего профессионального поля. И если такой человек, например, поддерживает травлю коллеги, возникает вполне практический вопрос: какой механизм внутри самого сообщества вообще позволяет на это реагировать?

Не потому, что психиатры находятся вне закона или профессиональной ответственности вообще. А потому, что между формальной юрисдикцией профессиональных организаций и реальным распределением влияния внутри сообщества остается дыра.

И эта дыра снова создает возможности для злоупотребления властью.

Следующая важная проблема: как участники сообщества, члены ассоциаций, которые платят ежегодные членские взносы, мы понятия не имеем, на основе чего ассоциации выбирают себе партнеров для сотрудничества.

Пример тот же: есть Пушкарев — соучредитель «Поведенческой компании», которого АКБТ, в которой я состою, выгнала из ассоциации. При этом «Поведенческая компания» до сих пор не убрала его с сайта в разделе преподавателей, хотя лично мне они обещали это в письме. Как, собственно, и обещали мне в письме, что его не будет на интенсиве моей команды...

При этом никого из «Школы ЧК» не выгоняли по обвинениям в «злоупотреблении властью», но с ними прекратили сотрудничество. Потому что они якобы не уведомили АКБТ об изменении преподавательского состава.

Могут ли они так делать? А хз.

В уставе организации, опубликованном на сайте АКБТ, нет четко прописанных алгоритмов того, как организация становится партнером ассоциации и за что ее могут исключить из списка.

В том числе отсутствие прозрачности оставило у авторки текста «Пока ты свой» много вопросов.

Понятные процедуры нужны до того, как случился пиздец.

Когда он уже случился, внезапно оказывается, что действия самого влиятельного человека должны оценивать его друзья, коллеги, ученики или люди, профессионально от него зависящие; что мы ничего не можем поделать с психиатрами, которые поддерживают травлю; что можно исключить организацию из списка партнеров по принципу нравится/не нравится.

И мы снова почему-то удивляемся результату.

Для меня у нормальной профессиональной системы есть простой стресс-тест:

может ли она принять решение против интересов самого влиятельного человека внутри нее?

Может ли менее влиятельный специалист пожаловаться на известного коллегу, неважно, психолога, психиатра или психотерапевта, так, чтобы эту жалобу не разбирали его друзья, ученики и партнеры?

Есть ли заранее известная процедура?

Есть ли отвод при конфликте интересов?

Есть ли независимая апелляция?

Есть ли ограничения сроков нахождения в руководящих ролях?

Разделены ли обучение, сертификация, деньги и этический надзор?

И что происходит с решением одной организации, если человек просто переходит в соседнюю?

Если этический механизм работает против человека без власти и разваливается в тот момент, когда речь заходит о человеке с огромным количеством связей, — у нас довольно странный этический механизм.

И вот здесь начинается самая неприятная часть.

Если мы действительно хотим не только организационной, но и трансорганизационной ответственности, мы довольно быстро приходим к внешнему регулированию — лицензированию и реестрам. Иными словами — к государству.

И в другой институциональной среде это могло бы быть довольно очевидной частью ответа.

Но потом мы вспоминаем, в какой реальности мы живем...

И инфраструктура, которая теоретически создается для защиты клиентов и контроля профессиональной этики, может стать инфраструктурой контроля самих специалистов и их клиентов. А это огромный риск.

И получается очень неприятная развилка:

у профессионального сообщества недостаточно власти, чтобы эффективно ограничивать самых влиятельных своих участников. Но передавать эту власть государству тоже может быть небезопасно.

У меня нет красивого решения этой проблемы.

Наверное, минимум, который профессиональное сообщество может пытаться строить самостоятельно, — это действительно независимые этические комиссии, прозрачные процедуры, обязательное раскрытие конфликтов интересов, отвод, независимая апелляция, ограниченные сроки полномочий, разделение образовательной, финансовой и надзорной власти, включение в ассоциации тех, кто в том числе формирует норму сообщества, прозрачные процедуры включения и исключения не только членов ассоциации, но и партнеров и хотя бы какое-то взаимное признание решений между профессиональными организациями.

Причем «независимая этическая комиссия» — это не пять друзей, которые много лет находятся в одной профессиональной тусовке.

Независимость надо конструировать, а не объявлять.

И это все равно не уничтожит власть, связи, лояльность и неформальный авторитет.

Но задача хорошей системы вообще не в том, чтобы сделать злоупотребление властью невозможным.

Это невозможно.

Задача — сделать сложнее, заметнее и дороже.

И если у нас дальше будут круглые столы, конференции и собрания про этику доказательного психотерапевтического сообщества, мне бы хотелось обсуждать там не только ценности.

С ценностями у нас обычно все прекрасно.

Мне хочется обсуждать устройство власти.

Кто принимает решения?

Кто контролирует принимающих решения?

Что происходит, когда нарушение совершает самый полезный и авторитетный человек в системе?

И что остается от наших этических принципов, когда применять их приходится не к чужому мудаку, а к своему?

Потому что именно в этот момент и выясняется, есть у нас система или мы все это время просто надеялись на хороших людей.