Портрет Дориана Грея

trigger warnings: Графическое описание попытки убийства, шантаж самоубийством, наркотические бредни, и я не помню че еще, но мы там про аллаха пошутили. Текст писал НЕ Дмитрий Уткин, поэтому будьте осторожны

Кашин, с его измождённым телом и тусклыми глазами, был живым воплощением девиантности. Его речь, перемежающаяся обрывками цитат из маргинальных пабликов и бреднями под наркотиками, то и дело заводила Руса в тупик. Вооружённый набором общих знаний и поверхностных суждений, он пытался спорить, доказывать, увещевать, но каждый раз натыкался на непробиваемую стену Даниного цинизма. Руслан чувствовал, что тонет в мутной воде его мировоззрения, цепляясь за ускользающие обломки общепринятых истин.

Это было не просто отрицание морали, это было выкорчевывание её корней. Даня говорил о власти, о лжи, о контроле, о ничтожности человеческого существования с такой убеждённостью, что Руслан начинал сомневаться в собственных ценностях. Он чувствовал, что его мир, ранее казавшийся таким понятным и упорядоченным, трещит по швам.

Даня использовал конспирологию как щит, как оправдание для своей неспособности жить в реальном мире. Его теории заговора были лишь отражением его собственного внутреннего хаоса. Он отрицал все: мораль, ценности, смысл. Все, кроме своей собственной боли и страха. Даня жил в мире, окрашенном наркотическими галлюцинациями, ненавистью и страхом. Его девиантность была не просто позерством, а криком о помощи, отчаянной попыткой заполнить зияющую пустоту внутри. Он презирал общество, но жаждал признания. Он отрицал любовь, но цеплялся за Руслана, как утопающий за соломинку. Он был полон противоречий, словно сшитый из лоскутов разных личностей, каждая из которых тянула его в свою сторону.

И то, что раньше казалось Руслану черным и белым, становилось серым, расплывчатым. Его уверенность в своей правоте таяла, как снег весной. Споры с Даней превращались в мучительные самокопания. Он осознавал, что отношения с Даней превратились в токсичную со зависимость. Он привязался к этому сломленному человеку, как к больному зверьку, которого жалко бросить на произвол судьбы. Но в то же время он понимал, что Даня тянет его на дно, медленно, но верно отравляя его душу. Он начал употреблять наркотики вместе с Даней, чтобы хоть как-то понять его мир. Он начал наносить себе порезы, чтобы почувствовать его боль. Он смотрел с ним мерзкие видео, чтобы увидеть его кошмары.

Но чем больше он пытался понять Даню, тем больше терял себя. Он забывал о своих подписчиках, о своих планах, о своей жизни. Он жил только ради Дани, ради того, чтобы быть рядом с ним в его саморазрушении. Внутри него росло чувство вины и отвращения к самому себе. Он знал, что должен уйти, что эти отношения ведут его к гибели, но не мог заставить себя разорвать эту порочную связь.

Привычное ощущение запущенности и уныния, царившее в квартире, внезапно стало невыносимым для Руслана. Он, обычно самоуверенный и остроумный, ощутил растерянность и беспомощность. В этой атмосфере, пропитанной отчаянием и безнадежностью, его прежний энтузиазм как-то сразу померк. Тушенцов, с лицом вечно виноватого спаниеля произнёс фразу, словно выговаривая её с трудом, словно каждое слово причиняло ему боль:

— Может, стоит наконец что-то изменить, а? Может, поищем выход из этого… эм… лабиринта саморазрушения? 

Данила, доселе недвижный, словно изваяние, резко дернулся, обнажая в глубине воспалённых глаз испуг, настолько неприкрытый и детский, что Руслан невольно отшатнулся, не выдержав этой неожиданной откровенности. Кашин смотрел в упор, и в его взгляде страх был лишь эфемерной иллюзией, бабочкой-махаоном, сгоревшей в пламени нарождающейся ярости, а бывалый невинный испуг, словно лед, таял под натиском просыпающегося гнева. Взгляд Дани затвердел, превратившись в подобие обсидианового презрения, словно он смотрел на Руслана как на диверсанта, заброшенного в его персональный ад. Тушенцов чувствовал, как медленно увязает в этом тяжелом взгляде, но отступать от намеченной цели не собирался.

— Изменить? — Даня с сарказмом переспросил и выплюнул это слово, словно кость от стервятника. — Это, блять, что за спиритический сеанс? Ты, сука, решил, что у тебя лицензия на проповеди, что ли? Думаешь, ты тут Лобачевский, а я, блять, так, биомусор под твоими лакированными оксфордами?

— Да пойми же ты, Даня, — Руслан, этот мазохист от дружбы, стиснул зубы. Агрессия Дани была предсказуемой, как смена времён года, но каждый раз заставала врасплох. — Это же тебя пожирает изнутри, как гангрена, только с большим количеством фейерверков! Ты же сам себя, блять, превращаешь в ходячий некрополь!

— Вот тебе, сука, реально неймется с этим, что ли? Зачем ты мне каждый день тут эту хуйню проповедуешь, будто я на паперти, со своим "давай встанем на путь истинный". — сей моралист, чье лицемерие проступало сквозь маску благодетели, словно гниль сквозь позолоту, принялся плести свои двойные сети, будто новый Иуда, день за днём распиная Даню на кресте его собственных неврозов. От такого каждодневного напора добродетельных банальностей и долбежки по самым чувствительным рычагам в душе Дани, Руслан превращал чужую жизнь в фарс, достойный пера самого Беккета.

Даня, не выдержав этой словесной перепалки, срывается с места с грацией разъярённого вепря. Компьютерное кресло, не выдержав такого напора, рухнуло на пол с оглушительным грохотом, словно провозглашая начало рагнарёка в отдельно взятой комнате. Кашин метался глазами по комнате, а судорожно сжатые пальцы, словно клещи, впились в несчастную столешницу, превращая её в жертву его душевных терзаний, но внезапно замер, словно что-то в его воспалённом мозгу щёлкнуло, как сломанный предохранитель. Его взгляд зацепился за канцелярский нож, который вальяжно и, казалось, очень вовремя расположившийся рядом с клавиатурой – этакий символ офисного прозябания, внезапно обретший зловещий отблеск. Руслан, уже приготовившийся к бурной дискуссии, был ошарашен.

— Ах ты, мразь продажная! Значит, я понял… — прошипел Даня, хватаясь за нож, видя в нём не просто кусок стали, а последний якорь, способный удержать его на плаву в бушующем море безумия. Как будто ебаный Голлум, обретший свое "прелестное". — Слил меня мусорам, да? Ждёшь, пока меня запрут в психушке, чтобы ты мог спокойно съебаться отсюда? Что ж, для вас, чурок, нет ничего, кроме клана и верности крови? А я, по-вашему, лишь инструмент в руках всевышнего, чтобы испытать вашу веру? Думаешь, очистишься после меня, грехи замаливая? 

(Блять, ну так то Грузия светская страна, но ладно, он тупой, ему можно)

Нож, словно отблеск стилета Борджиа, сверкнул в тусклом свете комнаты. Уже через секунду Руслан осознал, что не сможет достучаться до Дани – все его попытки тщетны. В его горле застрял ком, будто ком непереваренных сожалений и обид. Перед ним стоял не сломленный наркоман, погрязший в отчаянии, а обезумевший берсерк, готовый разорвать в клочья любого, кто посягнет на его личную свободу. По спине Тушенцова пробежала ледяная дрожь, а ноги словно вросли в пол. В его голове молнией промелькнула мысль о том, чтобы вызвать полицию, о том, чтобы избавиться от этой проблемы раз и навсегда, однако опасение за Даню возобладало. 

Руслана пронзила отрезвляющая мысль: Даня, казалось, окончательно сошёл с ума. Наркотики, словно полчища гуннов, разграбили его и без того хлипкий рассудок. Он больше не хозяин своей судьбы, а лишь марионетка в руках дьявольской зависимости. Что же делать? Как выпутаться из этой паутины безумия? Остаётся лишь последний шанс – сыграть комедию, выжать из себя хоть каплю жалости и сострадания, хотя какое там нахуй сострадание… Главное – притвориться верным другом, ебучим союзником до гроба. Спасти его от самого себя, а дальше… Размышления Руслана, словно карточный домик, рассыпались в прах от злобного окрика Дани, вернувшего его из мира иллюзий в суровую реальность.

Слова Дани прозвучали, как залп тяжелой артиллерии, призванный остановить надвигающееся предательство: Клянусь, уебок, если ты хоть кому-нибудь растреплешь… — в его душе полыхал настоящий котел, где в хаотичном вальсе кружились подозрения и отчаянная потребность в поддержке. Он подозревал Руслана в двойной игре, видел в нём потенциального перебежчика, готового сдать позиции врагу, но в то же время жаждал его веры, как раненый солдат – обезболивающего укола. Эта внутренняя война, этот затяжной окопный бой, подтачивал его силы, и земля под ногами зыбилась, словно после бомбежки. Тогда, решив, что пришло время выложить все карты на стол, Даня, с отчаянием в голосе, но стараясь сохранить хоть какое-то подобие достоинства, заявил: Предашь – горло себе вскрою здесь же! Лучше сдохну, как собака, чем в этот богомерзкий Кащенко!

Даня, с дрожащей рукой, поднёс лезвие к своей шее. Он понимал, что это звучит как дешевый шантаж, дебильный максимализм, но другого выхода он не видел. Ему нужно было, чтобы Руслан понял, насколько он отчаян и на что готов пойти, если его предадут. Тушенцов, вцепившись взглядом в нож, в безумные глаза Дани, пытался сохранить хладнокровие. "Спокойно, только спокойно", – твердил он себе, словно заклинание. "Нужно взять себя в руки, иначе всё закончится кровавой вакханалией". Постепенно ужас отступал, уступая место холодному расчёту.
Руслан понимал, что любое резкое движение или неосторожное слово может спровоцировать Даню на самоубийство. Ему нужно было действовать осторожно, словно дипломату, ведущему переговоры с террористом – одно неверное слово, и катастрофа неминуема.

— Даня, послушай меня, — начал он медленно, стараясь придать своему голосу нотки искреннего участия. — Я не собираюсь тебя предавать.

— Заткнись нахрен! — Взревел Даня, его голос надломился и съехал в истеричный фальцет, будто у плохо настроенного радиоприёмника. — Ты же нихуя не понимаешь! Да ты вообще никогда не понимал, блять! — Даня бросился на Руслана с ножом в руке, и тот едва успел увернуться. Лезвие, словно жало скорпиона, оставило кровоточащую отметину на его щеке.

— Блять, да ты совсем что ли ебанулся?! — не выдержал Руслан, отступая, словно от чумной баррикады, и дрожащими пальцами ощупывая раненую щеку. Маска приличия и сдержанности, едва надетая, треснула, словно лёд под танком. В голове Руслана зазвучал оглушительный звук фейспалма, пока он, затаив дыхание, наблюдал за дальнейшим развитием этого театра абсурда, с замиранием сердца смотрел на реакцию и поведения своего друга.

— Ну что, зассал, уебок?! — Даня приближался, и Руслан внезапно осознал, что этот хилый наркоман вполне себе реальная угроза его бренному существованию. Он вперился в лицо безумца, словно перед ним стоял не друг, а разъяренный маньяк, и понял, что пора переходить к решительным словам, иначе его ждет печальная участь жертвы внезапного нападения.

— Послушай, Дань, давай без членовредительства, — Руслан сделал ещё один медленный шаг назад. — Положи эту хрень, и мы все обсудим, прошу тебя. 

Слова Руслана, словно отдалённый колокольный звон, постепенно проникали сквозь пелену ярости, окутавшую сознание Дани. Он всё ещё сжимал в руке нож, но лезвие уже не дрожало так сильно. В глазах промелькнул проблеск сомнения.

— Вы все сговорились против меня, — прошептал Даня. В его голосе уже не было той уверенности, той злобной убеждённости, что звучала несколько минут назад. Это был скорее вопрос, отчаянная попытка найти хоть какой-то выход из этого кошмара. Руслан же, видя малейшие признаки перемены в настроении, продолжал говорить мягко и ровно, словно пытаясь гипнотизировать дикого зверя.

— Даня, я бы никогда не предал тебя, клянусь. Зачем мне это делать? Куда я пойду без тебя? — Руслан произнёс эти слова с приторной нежностью, словно опытный фокусник, отвлекающий внимание зрителя от ловкости рук. В его голове мелькнула мысль: "Троянский конь, пронесённый в крепость дружбы. Сейчас главное – притупить его бдительность, а там посмотрим".

Он видел, как на лице Дани отражается настоящий калейдоскоп чувств. Ярость, отчаяние, и – вот она, едва заметная искра – надежда. Эмоции метались в его глазах, словно пойманные в банку мотыльки, отчаянно бьющиеся о стекло. Руслан осторожно шагнул вперёд, словно дрессировщик, приближающийся к дикому зверю. Даня, будто под гипнозом, медленно, но верно, расслаблялся. Плечи его поникли, словно крылья подбитой птицы, а в глазах поселилась такая вселенская тоска, что хоть сейчас пиши оду "Унынию". Казалось, ещё немного, и он превратится в того же самого отчаянного обитателя промытого социума, коих он так ненавидел, готовый впитать любую ложь и предательство.

— Всё будет хорошо, Дань. Я помогу тебе. Мы справимся. Ты не один.

Как же тошно от этих слов, – думал Руслан. – Как же это лицемерно и подло... Но ничего ведь не поделаешь. Цель оправдывает средства. Главное, чтобы он поверил. Чтобы он полностью доверился мне.

Даня смотрел на Руслана долгим, пронзительным взглядом, словно рентгеном просвечивая насквозь. Пытался высмотреть, не мелькнёт ли там, за фасадом благородства, рожа Иуды Искариота. В голове у Дани творился филиал ада – коктейль Молотова из сомнений и подозрений. Одна половина его души, наивная, как тургеневская барышня, трепетала от надежды поверить в Руслана, словно в честные выборы, посмотрев новости. Ухватиться за эту надежду на Тушенцова, словно за последний шанс выиграть в лотерею, когда жизнь уже поставила на тебе крест. "Может, он и правда мой друг? Может, он действительно хочет помочь?" – шептал внутренний голос, полный надежды и страха. Но другая, более циничная и прагматичная часть сознания, закалённая жизнью, орала во всю глотку, как базарная торговка: "Не верь ему! Он лжёт! Он давно уже заодно с ними! Он хочет отправить тебя в психушку, чтобы избавиться от тебя!" Этот внутренний конфликт разрывал Даню на части, высасывал последние силы. И словно внезапно захлопнулась крышка котла с кипящей водой – как быстро истерика на него нахлынула, так же стремительно его отпустило. Сознание, и без того расшатанное наркотиками и паранойей, переключилось, как канал на старом телевизоре, с "угрозы" на "надежду". В его помутненном разуме не было места для логики и последовательности; лишь бесконечная смена импульсов.

— Мне страшно, Рус... — наконец, Даня медленно разжал пальцы; нож упал на пол с тихим стуком. Он опустил голову, и из глаз хлынули слёзы, смывающие всю злость, что была до этого. Руслан облегчённо выдохнул – опасность миновала. Он обнял Даню, прижимая его к себе, и почувствовал, как всё его тело содрогается от рыданий.

— Я никуда не денусь, — шептал Руслан, гладя Даню по голове. "Боже, как же это мерзко", – пронеслось в голове Руслана. Приходится изображать заботу, когда хочется бежать отсюда, как от чумного. Но сейчас нельзя, нельзя спугнуть его. Слишком многое поставлено на кону. Тело Дани дрожало как осиновый лист, и это вызывало у Руслана не сочувствие, а брезгливость. Но он понимал, что это его шанс. Даня сейчас слаб, подавлен, как никогда. И он должен воспользоваться этим моментом, чтобы укрепить его доверие, чтобы потом, когда придёт время, получить то, что ему нужно.

— Всё будет хорошо, Дань. Я помогу тебе. Мы справимся. Ты не один.

В этот момент Руслан чувствовал себя не другом, а циничным манипулятором, моральным уродом, дёргающим за ниточки чужой судьбы. Совесть пыталась пропищать что-то о этике, но ее заглушал победный марш Наполеона, триумфально шествовавшего по просторам его эго. Ему было противно от этой роли благодетеля, от необходимости строить из себя мать Терезу, когда в душе он больше тянул на Остапа Бендера. Но жажда выгоды, желание получить то, что он задумал, пересиливали отвращение. Он, как голливудский актер, готовый ради "Оскара" сыграть кого угодно, хоть самого дьявола, был готов переступить через все, что угодно, включая здравый смысл и остатки порядочности.

И в этот миг Руслан с изумлением осознавал, что между ним и Даней образовалась пропасть, словно после удачной шутки Задорнова про американцев. Они стояли по разные стороны баррикад, как веганы и нормальные люди за общим столом, объединенные лишь общим ощущением неловкости и взаимного недоверия. Но, может, еще не все потеряно и есть шанс помириться, обменявшись парой-тройкой саркастичных комментариев? Они смотрели друг на друга, как два соперника в борьбе за грант от инновационного фонда – с подозрением, прищуром и готовностью в любой момент выпустить когти. В общем, полный набор для комедии абсурда, если бы не было так грустно.

Даня, вцепившись в Руслана, захлёбывался слезами, но даже сквозь пелену отчаяния в его голове промелькнула мысль: "Нельзя поддаваться эмоциям. Нельзя показывать ему всю свою слабость. Он и так, наверное, думает, что я конченый. А если я дальше ныть и себя вести как истеричка буду, он просто свалит. И тогда я точно пропаду. Нет, нужно взять себя в руки. Нужно убедить его, что я ещё не совсем потерян, что со мной ещё можно иметь дело".

Он прижался к Руслану крепче, делая вид, что ищет утешения, но на самом деле пытался уловить хоть какой-то признак фальши в его голосе, в его прикосновениях. "Он лжёт, я знаю, что он лжёт", – билась в его голове мысль. – "Но мне сейчас некуда больше идти. Я не могу его потерять. Иначе я просто сдохну". И в этот момент он понял, что ничем не лучше Руслана. Готовность врать, изворачиваться и использовать окружающих для достижения своих целей была у них в крови, как у всех уважающих себя бюрократов. Они же оба – лицемерные твари, запутавшиеся в паутине собственных пороков. Но сейчас это не имело значения. Сейчас главное – выжить. А потом… потом он подумает, что делать дальше.