Пороша
@e_xlibris
Выпал первый снежок, и мы, по обыкновению, отправились на зайчишек. Верстах в двадцати от города, в глухой, затерявшейся среди лесов деревеньке был у нас приятель, мужик, страстный охотник, Осип, наш постоянный спутник в таких случаях. Приехали под вечер... Подъезжаем к знакомой избе, а Осип уже у ворот стоит, скрестив руки по-наполеоновски. Ждет, ухмыляется и говорит:
-- Зайчишек сколько угодно, а только уж не знаю как...
Лицо Осипа потускнело. На нем отпечаталась забота и огорчение. Он вздохнул, почесал за ухом и добавил:
-- Верно, завтра без меня пойдете...
-- Как так?
-- Почему? А ты почему не пойдешь?
-- Я-то? Да так... Препятствие мне вышло...
-- Да в чем же дело?
Осип подозрительно огляделся, увидал идущую жену и тихо произнес:
-- Потом скажу... Идет вон моя-то краля... Тихо!
Все это было неожиданно и загадочно. А кроме того, и огорчительно: без Осипа мы оставались, как без рук. Без него ничего путного не выйдет. В этот момент мимо проходила жена Осипа с ведрами на коромысле. Молодая, здоровая и красивая баба, а лицо злющее, глазами прямо съесть нас хочет. Чуть-чуть кивнула головой на наши приветствия.
-- На охоту к вам приехали! -- заискивающе говорю бабе.
Она поморщилась, сказала: "Вижу уж!", -- и, пихнув нашу собаку ногой под брюхо, пошла за водой. Очевидно, препятствие крылось именно в этой женщине.
Прошли в избу. Расположились. Осип стал самовар ставить. Держит себя как-то виновато и сконфуженно, точно из тридцатилетнего мужика снова в мальчишку превратился. Охает, вздыхает, то молитву шепчет, то ругается самыми скверными словами. И все это потихоньку, несмело, почти шепотом...
-- Как же это, Осип? Без тебя дело не выйдет... Ты уж пойдем!
-- Да я всей душой бы, а только...
И опять чешет за ухом:
-- Препятствие!
Мы вынули флягу с коньяком, сами выпили и Осипу стаканчик поднесли. Перекрестился, поздравил с "порошей", выпил, крякнул, вытер усы и говорит шепотом:
-- Опять черт на моей бабе поехал!
-- Неужто жена не пускает, а ты... слушаешься?!
Раньше мы не замечали, чтобы Осип был в особенном послушании у своей жены.
-- Боишься своей бабы?
-- Не в том беда! -- посматривая боязливо на входную дверь, сказал Осип. -- А скучает она, моя супруга... Ребят, видишь, у нас нет, а ей охота... Не рождаются у нас дети, а она, дура, взяла себе в башку, что от того и не рождаются, что я по лесам с ружьем шляюсь... Шляешься, говорит, как кобель бездомовый, потому, дескать, от тебя и приплоду нет! От земли, говорит, отбился, от жены отбился... Терпела, говорит, а больше не желаю.
-- А ты и испугался? На-ка, выпей еще!
Выпил и опять смелее заговорил:
-- Она ведь у меня вроде, как кобыла с норовом... Баба она, конечно, молодая, из себя видная, а тут у нас, в селе -- верст пять отсюда -- псаломщик есть, Ипатычем зовут. Ну, заглядывается на нее, глазами все прелюбодействует, когда она в церковь ходит... Ну, вот она, дура, и грозится: ежели, говорит, на охоту хоть один раз еще пойдешь, я, говорит, в кухарки к Ипатычу уйду! А он, Ипатыч, ненадежный, бабник... Он как раз сманит... Все глядит, где что плохо лежит...
В сенях послышался шум шагов, и Осип стих.
-- Идет она. Тихо! -- шепнул и пошел к самовару. Вошла баба с ведрами. Осип опять сделался кротким, забитым и заговорил с женой ласковым подобострастным голосом:
-- Я, Малаша, самовар наладил... Я и яиц сварил... И хлеба нарезал...
-- Вижу!.. И водки наглотался: слышу дух-то, за версту несет!
-- Один стаканчик всего и выпил, а ты...
Мой спутник почувствовал неловкость, торопливо налил стаканчик и поднес бабе:
-- Просим выпить и вас, хозяюшка!
-- Много благодарна. Не употребляю... -- хмуро ответила баба, а муж стал упрашивать:
-- А ты выпей! Нехорошо отказываться-то... Хоть пригубь! Некрасиво выходит!
-- Выпейте уж стаканчик! А то нам удачи не будет...
Баба поколебалась, традиция взяла верх над злостью. Взяла стаканчик и, поклонившись, с прежним злым выражением на лице, произнесла:
-- Ни пуху, ни пера вам!
Выпила, поставила стаканчик вверх дном и отошла.
Сели за стол. Подсел и Осип. Когда жена выходила из избы, Осип подмигивал на флягу с коньяком, мы наливали, и он быстро опрокидывал стаканчик в горло. Потом стали готовить патроны, чтобы все было готово с вечера. Осип помогал и поминутно вздыхал. Его томила привычная страсть бродяжничать с ружьем и собаками, разбирала зависть к нам и досада на свою жену.
-- Почему Осипу-то нельзя с нами? -- спросил я бабу.
-- Кто его знает! -- ответила она, глядя в сторону. -- Видно, набегался уж кобелем по лесам да оврагам... Видно, всему конец бывает... А вы спросите его, сколько ночей он в году с женой ночует, а сколько в лесу с оружием своим?
Мы переглянулись с Осипом. Ничего не выходит! Осип озлился: ходит по избе, что-то ищет, вещами кидается, взял свое ружье и перевесил на другое место. Баба покосилась и говорит:
-- Что, никак и ты собираешься на охоту?
-- А это мы утром поглядим! -- повелительно ответил Осип. -- Захочу -- пойду, не захочу -- дома останусь. Все в моей власти...
-- Чего же, туда тебе и дорога! Не забудь только, что я тебе сказала про Ипатыча!
-- Дура ты!
И супруги разговорились и мало-помалу перестали беречь свою супружескую тайну.
-- Для чего я замуж выходила? А? -- наступала баба, сверкая глазами.
-- А ты, дура, спроси вот образованных людей! Вот спроси, в том ли причина, что люди на охоту ходят!
-- Нечего мне спрашивать! А только я больше не согласна... Обнимайся со своей одностволкой, а я... я...
-- К Ипатычу пойдешь? Да?
Баба ушла за перегородку, и вдруг оттуда понесся глухой вой. Точно ветер в трубе завыл. Баба заливалась горючими слезами и причитала:
-- И зачем только я, дура, замуж пошла за этакого... Живу: ни девка, ни вдова, ни мужняя жена!
Осип досадливо махнул рукой и сказал нам:
-- Извините уж ее, дуру!
А потом подошел к перегородке, оперся на косяк двери и стал утешать бабу:
-- Ну, что я, дура, сделать могу? Не от нас это, а от Бога! Подай ей ребенка! Что я сделаю, ежели не родятся? Погоди до утра: из снега слеплю... Мало одного, так двух вылеплю... Вот спроси образованных людей: они охотники тоже, а детей имеют! А между прочим, спать пора, а ты скулишь, как сука за воротами... Господам мешаешь. Иди на печь! Я сейчас и лампу загашу. Буду я ждать, покуда ты отревешься. Карасин зря палить...
Мы уже улеглись. Погасла лампа. Белая снежная ночь смотрела в два маленьких окошечка. Зашуршали по стенам и за печкой стада прусаков-тараканов, а шепот за стеной долго еще мешал нам спать. Потом и шепот стих, а вся тишина казалась пропитанной тяжелой и смешной драмой супружеского несчастия... Рано разбудил нас Осип. Чуть светало. У него все было приготовлено: и самовар, и лошадка в санках-дровнях. И отношения с женой налажены в благоприятную сторону. Это было сразу видно по лицу: умиротворенное, спокойное и энергичное. И улыбка блуждала на нем.
-- Ну, скорей вставайте да и поедем!
-- А разве ты с нами поедешь?
Осип подмигнул и ухмыльнулся:
-- Ничего... Обошлось. В остальный раз, говорит, отпускаю...
-- Как же это уговорил?
-- Бабу только поцелуй покрепче, она на все согласится... Я ведь ее характер хорошо знаю... Дура, конечно, а так она баба добрая, обходительная... Снежок, господа, идет. Охота будет хорошая!
Попили чаю и поехали. Баба вышла провожать. Лицо у ней было ласковое, и она помахала нам платочком...
Когда проезжали селом мимо домика Ипатыча, Осип погрозил своим кулаком и проворчал:
-- Я тебе покажу, как на чужих баб охотиться! Кобель проклятый! Право!
Мягкий, белый, как лебяжий пух, снежок, валился с небес. Лошадка пофыркивала и бойко бежала вперед. А впереди выплывал лес, точно в сказке, -- весь обсахаренный инеем, заколдованный, молчаливо-таинственный...