Порог. Часть 2.

Они продолжали приходить.День. Два.  Неделя. Месяц. Теперь это был не просто визит, а свидание, странное и обязательное,с собакой. Даня уже не прятался. С наступлением темноты он сам выходил на крыльцо, закуривал сигарету и ждал. Мороз щипал кожу, но это ощущение было почти приятным. 

Сначала Руслан просто стоял с ним рядом, на почтительном расстоянии, и смотрел. Его взгляд был все тем же — гипнотизирующим, пытливым, полным какого-то тихого восторга. Он мог молчать всю ночь, лишь изредка поворачивая голову, словно ловя несуществующие звуки. Алабай, исполинский и молчаливый, сидел или лежал рядом, его пустые желтые глаза были устремлены в темноту, будто охраняя не хозяина и не Даню, а саму эту странную церемонию. Иногда Руслан обнимал его, утыкался лицом в шерсть, и казалось, что он черпает силы из этого контакта. 

Потом они уходили. Туда, где стоял заброшенный дом — Даня проверял днем, следы вели к домику. Ближе Даня почему-то боялся подходить.  Руслан шел легко, почти бесшумно, алабай — тяжелой, уверенной поступью. Они растворялись во мраке кедров, и Даня смотрел им вслед, ощущая, как граница между здравым смыслом и этим новым, леденящим миром, становится все тоньше. Куда? В промерзший насквозь дом, где даже мыши не водятся? Это было физически невозможно. Это было уже за гранью — мистически, необратимо жутко.

А потом, в одну из ночей, Руслан заговорил.

Это началось внезапно. Он стоял, как обычно, глядя на звезды, а потом резко повернулся к Дане. Его лицо было напряжено, брови сдвинуты. Он открыл рот, и сначала вышел лишь сдавленный выдох, хрип, будто давно не использовавшиеся голосовые связки ржавели.

— Ш-шум, – выдавил он. Слово было рваным, с усилием вырванным из глубин. —В городе… шум. В головах. Как… пчелы. Жужжат.

Даня замер, не дыша. Руслан смотрел на него с такой мучительной интенсивностью, будто пытался проецировать мысли прямо в его мозг.

— Дом… – Руслан замер,будто бы оценивал Даню и чувство доверчивости к нему. Он помолчал минуту,сглатывая и собираясь с мыслями. — Снаружи… холод. Лед. Всюду. Но если… идти. Внутрь. Глубже. Дальше…

Он замолчал, задыхаясь. Глаза его бегали, ища слова, которых, казалось, не существовало в его языке. Он жестикулировал, рисуя в воздухе что-то сложное: спираль, конец которой уходил в землю и рассыпался фонтаном. 

— Там… тепло, — прошептал он, и в его голосе прозвучала такая тоска, такая бездна ностальгии по тому «тепло», что у Дани сжалось сердце. — Тишина. Нет пчел. Только… тишина. И… и другое. Не люди.

Он говорил отрывочно, путанно, перескакивая с образа на образ. Слова вылетали клочьями, обрывками предложений, но складывались в ужасающую мозаику. Он говорил не о доме из бревен. Он описывал портал. Или иное измерение. Место, куда можно было «войти», если пройти сквозь внешнюю оболочку холода и запустения. И это место было «теплым», тихим, и населенным «другим». Не людьми. Люди были «шумом», болезненным, невыносимым жужжанием в голове.

— Ты… не шумишь, — наконец сказал Руслан, вглядываясь в Данино лицо. В его глазах стояли слезы. Не от холода, а от страшного, всесокрушающего отчаяния. Отчаяния того,кто пытается слепому показать небо,а глухому спеть песню. Но все равно какая-то надежда. — Тихо. Как… там. Почти. Это…нравится. Да. 

Он подошел ближе, его дыхание стало частым, прерывистым. Казалось, каждое слово причиняет ему физическую боль, рвет что-то внутри.

– Они не понимают… Там, внутри, тепло… но выйти… нельзя. Или… можно, но тогда снова холод. И пчелы. А ты? Ты…ты же понимаешь?

Он схватил Данину руку. Его пальцы были ледяными, но в их хватке была нечеловеческая сила. 

– Я не… – он задохнулся, из его горла вырвался стон. – Я не… как вы. Раньше был… как вы. Потом… дверь…нашла меня. Теперь я… там. И тут. И холодно. И… я боюсь, что ты не поймешь.

Слезы, наконец, покатились по его щекам, оставляя блестящие дорожки на бледной коже. Он плакал молча, с тем же пугающим достоинством и силой, с каким его алабай нес свою нечеловеческую мощь. В этом рыдающем, разорванном объяснении, в этой муке от невозможности выразить невыразимое, была страшная, искренность. И в этот момент, глядя в эти полные слез, огромные карие глаза, в эту искаженную мукой попытку коммуникации, Даня наконец понял то, что чувствовал с самого начала, но отказывался принять,и то что хотел донести Руслан. 

Руслан не был человеком.

Не был уже. То, что стояло перед ним, — это существо, застрявшее между мирами. Что-то, что когда-то, возможно, было обычным парнем, но «нашло дверь» в иное место, в ту самую «теплую» тишину за холодной скорлупой заброшенного дома. И эта дверь изменила его. Сшила его душу с чем-то древним и диким, что гуляло по тайге под видом алабая. Он был проводником, стражем порога, существом, которое одновременно принадлежало «там» и было обречено ощущать холод «здесь».

«Люди — шум». А Даня — «тихий». Поэтому он «понравился». Поэтому он «наш». Не как добыча. Как… родственная душа. Возможно, как потенциальный кандидат быть рядом. Или просто как единственное живое существо в этом шумящем мире, которое не резало  изощренное, иное восприятие Руслана. И поэтому реакция была столь восхищенной и яркой. 

Руслан, видя, что Даня просто молча смотрит, не в силах вымолвить ни слова, отпустил его руку. Он вытер лицо рукавом, сгорбился. Алабай тихо подошел и ткнулся носом ему в руку.

– Ладно, – просто сказал Руслан, и его голос снова стал тихим, отстраненным. Вся вспышка отчаяния угасла, сменившись привычной, завороженной пустотой. – Ладно.

Он повернулся и пошел в тайгу, к своей «двери», к своему холоду, который скрывал внутри тепло иного мира. Алабай последовал за ним. Даня остался стоять один под безразличными звездами.Его мозг окончательно сломался перед каким-то новым знанием. Он пошел в сторону своего дома,задумчиво смотря на снег под ботинками. Ночью он не мог опять заснуть,мозг рисовал в голове Руслана и большую собаку. 

Разум Дани отчаянно цеплялся за якоря здравого смысла. Он думал об этом постоянно:когда рубил дрова,загружал их для продажи на рынке,заваривал чай и читал книгу. Он перебирал варианты, строил и ломал хлипкие логические мостики. 

Сумасшедший. Да, самый очевидный. Отшельник с психозом, нашедший в лесу брошенного волкодава и вскормивший его до невероятных размеров. Галлюцинации о «тепле внутри холода», расстройство речи, татуировки как следы бреда. Но… глаза. Эти слезы отчаяния от невозможности объяснить. И главное — алабай. Его мистический размер, его нереальные глаза, его абсолютная, неестественная связь с Русланом. Даня видел, как зверь реагировал на неозвученную мысль, на едва уловимый жест. Сумасшедший не создает мистику. Он лишь видит её. А здесь она была материальна.

Социальный эксперимент. Абсурд. Кому и зачем в этой глуши, за  тысячи километров от всего, ставить эксперимент над одним рыжим дровосеком? Снимают скрытой камерой? Где тогда аппаратура, провода, следы техники? Тайга не прощает такого вторжения. Она всё выдает: сломанную ветку, чужой запах, след. А следы были только Руслана, собаки… и иногда — другие, необъяснимые.

Секта. Ближе. Группа отколовшихся от реальности людей, поклоняющихся… чему? Тайге? Холоду? «Теплу внутри»? Но где остальные?И где они живут?Степан Михалыч знал округу как себя,он бы давно нашел группу незнакомцев. Руслан всегда был один. И говорил он всегда в единственном числе: «я нашел дверь», «мне холодно». В его нарративе не было «мы». Было только «я» и «оно» — то самое иное.

Любое разумное определение рассыпалось, как труха, при одном взгляде на Руслана, сидящего на снегу и смотрящего на Даню  с тихой печалью инопланетянина. Даня чувствовал его. Не эмпатически, а как атмосферное давление. Когда Руслан приближался, воздух становился гуще, тишина — натянутой. Это было физическое ощущение чужеродности, и оно не укладывалось в теории.

Руслан, между тем, продолжал свои рваные попытки коммуникации. Он водил пальцами по коре старой сосны, где прожилки смолы застыли причудливыми узорами.

—Письма. — бормотал он, водя по ним.— Они… пишут. Не так как ты. Медленнее. Одно слово… сто зим. Про то, как свет… гнётся. Или как корень… ищет жизнь.

Он смотрел на Даню, ожидая понимания. А Даня смотрел на кору и видел только кору. Но под пальцами Руслана узоры будто оживали, складываясь в послание, которое он, человек, прочесть не мог.

—Звезды, —говорил Руслан в другую ночь, задрав голову. — Тут… точки. Светлячки. А там… — он сделал движение руками, будто разматывал клубок, —…нити. Длинные. Тянутся. Если дернуть… здесь отзовётся. Там.

Он говорил о космосе как о паутине, где всё связано, и где он, сидя у своей «двери», чувствовал эти связи кожей. Даня слушал, и его собственное восприятие мира начинало давать трещину. Он смотрел на звезды и уже не видел просто точек. Он видел гипотетические нити, невидимые, но ощутимые в напряжении ночи.

А потом случилось то, что перечеркнуло все сомнения.

Руслан пришел как обычно,с собакой. В его руке, зажатой в кулак, было что-то. Он подошел вплотную, ближе, чем когда-либо после первой встречи. Его лицо было озарено странным выражением — гордости и робости. Он протянул кулак к Дане, потом медленно разжал пальцы.

На его ладони лежал камень.

Обычный речной валун, размером с кулак, гладкий, темно-серый, с единственной белой прожилкой. Камень как камень. Такие сотнями валялись в русле ручья в двух километрах отсюда.

— Оттуда, — тихо, но очень четко сказал Руслан. Он смотрел на камень с благоговением, как священник на реликвию. — Принёс. Для тебя.

Даня осторожно взял камень. Он был холодным, тяжелым, абсолютно реальным. В нем не было ничего примечательного. Или… было?

Даня либо сходил с ума, либо реальность вокруг него сама была безумием.

Он смотрел на белую прожилку. И вдруг она показалась ему не случайным следом минерала, а… письмом. Тем самым, о котором говорил Руслан. Одним словом, что писали сто зим. В его пальцах камень будто потеплел. Или это было воображение? Он поднес его ближе к глазам. Прожилка не просто белела. Она будто светилась изнутри тусклым, фосфоресцирующим светом, которого не могло быть. Он моргнул — свечение исчезло. Снова прищурился — и вот оно, едва уловимое, как отголосок далекой молнии в глубине горной породы. И тогда он почувствовал. Не увидел, а именно почувствовал кожей ладони. Не тепло. Не холод. Вибрацию. Тихую, едва уловимую пульсацию, будто внутри камня билось крошечное, каменное сердце. Или это бился его собственный пульс, передаваясь камню? Он переложил камень в другую руку. Вибрация осталась. Низкая, глубокая, успокаивающая. Как гул далекой электростанции в кромешной пустоте. Или… как тишина. Та самая «тишина», о которой говорил Руслан. Тишина «оттуда».

Даня поднял глаза на Руслана. Тот замер, затаив дыхание, наблюдая за его реакцией. В его карих глазах светилась надежда и страх. Он боялся, что его дар не поймут. Что камень для Дани так и останется просто камнем.

— Я… чувствую, — хрипло выдохнул Даня, не в силах солгать. Он чувствовал. Безумие ли это было или прозрение — он не знал. Но ощущение было столь же реальным, как холод ночного воздуха.

Лицо Руслана озарилось. Это была чистая, детская радость. Он кивнул, быстро-быстро, и в его глазах блеснуло узнавание. 

— Да, – прошептал он. — Да. Ты чувствуешь. Тихо. Там… тихо.

Он не стал ничего больше объяснять. Он просто посмотрел на Даню с безграничной благодарностью и надеждой,сжал его руку с тату-черепом своей,такой же большой и холодной ,развернулся и ушел в тайгу, к своим нитям-звездам и письмам на коре. Алабай, как всегда, последовал за ним.

Даня остался один с камнем в руке. Он сидел на крыльце до самого рассвета, перекатывая в ладонях теплый, тяжелый, вибрирующий валун. Он смотрел на белую прожилку, пытаясь прочесть в ней столетнее слово. Он слушал его тихий, глубинный гул. Разум кричал: «Это галлюцинация! Стресс! Самовнушение!» Но кожа, нервы, всё его существо знало другое. Камень был вещественным доказательством. Мостиком. Трофеем из мира, который лежал не за горизонтом, а за тонкой плёнкой реальности, в «глубине» старого дома. 

                        ***

Тишина, что наступила после откровений Руслана, была иной. Не мирной, а тяжелой.  Руслан больше не пытался объяснять. Он приходил, стоял на привычном месте у кромки леса и просто смотрел. Но в его взгляде теперь читалось что-то новое — усталость от попыток, глубокое, бездонное одиночество и... какая-то решимость. Он будто сказал всё, что мог, и теперь молча ждал какого-то ответа, который Даня не в силах был дать.

Камень с белой прожилкой, лежавший на столе как вещественное доказательство безумия, однажды пропал. Даня перевернул весь дом. Ничего. Окна были закрыты, дверь заперта. Он исчез, как будто растворился в воздухе, или как будто его никогда и не было. А может, он просто вернулся «туда», откуда его принесли? Эта потеря была странным ударом. Теперь у него не оставалось даже этого материального якоря для сомнений. Остались только следы на снегу, молчаливые визиты и чувство, что его жизнь стала театром для какого-то представления. 

Руслан стал приходить реже. Раз в три дня. Потом раз в пять. Пропадал. Однажды его не было целую неделю.Это Даню откровенно пугало: он,привыкший к присутствию Руслана,к его алабаю,который смотрел на него своими янтарными прозрачными глазами,не мог спокойно спать ночами,выглядывая в темный квадрат окна,наблюдая за одинокой пургой за стеклом.Надеясь увидеть там два силуэта,уже родных его взору. 

И в эту неделю тишины Даня снова услышал вой.

Тот самый. Тот, с которого всё началось. Протяжный, раздирающий душу, балансирующий на грани животного и человеческого. Он донёсся со стороны старого дома, но звучал как-то... по-другому. Не просто как сигнал или крик. Как стон. Как мучительная, одинокая попытка связаться с чем-то. И, как всегда, он оборвался. Резко. На самом высоком, болезненном пике. Будто кто-то насильно захлопнул дверь в мир, откуда этот звук шёл.

Когда Руслан вернулся, он был другим. Бледнее. Его глаза казались ещё больше, а в их глубине бушевала тихая буря. Он не стал ждать на краю. Он прямо подошёл,нет,даже подбежал к крыльцу, где стоял Даня. Подошёл вплотную, нарушив все негласные границы. От него пахло не просто лесом и травами, а странным озоном. 

—Ухожу, — выдохнул Руслан. Слово было вырвано с корнем. – Пора. Дверь...шатается.  Надо идти.

Он схватил Данину руку. Его пальцы были как стальные прутья, обёрнутые льдом.

— Иди со мной. Пожалуйста. — В его голосе звучала не мольба, а отчаянная, ломаная команда. Он торопился. Его речь, и без того путанная, теперь рассыпалась на обломки слов и образов. – Там... покажешь. Тихо будет. Навсегда. Ни пчёл. Ни холода снаружи. Только тепло. Внутри. Понимаешь? Долго ждать нельзя. Она вертится. Ломается. Захлопнется. И я... я не смогу...

Он задыхался, глаза бегали, в них мелькал чистый, животный ужас — не за себя, а за возможность не успеть. Он пытался втолковать невтолковываемое, и от этого бессилия на его лице появилось что-то почти человеческое, ранимое.

Даня смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Он боялся. Не мистики самой по себе. Он боялся того, что увидит. Если он пойдёт, и за порогом того дома окажется не «тепло иного мира», а гнилые доски, пустые бутылки и бред сумасшедшего — это разобьёт что-то важное. Разобьёт ту странную, сладкую грезу о том, что он прикоснулся к тайне. Что он стал зависим от чего-то,нет,кого-то необычного. Оставит его наедине с жалкой реальностью: либо он стал жертвой психопата, либо участником какого-то безумного культа. Эта мысль была невыносима. Лучше не знать. Лучше оставаться здесь, в своём домике, со своими сомнениями и своим страхом, который хоть и мучителен, но хотя бы понятен.

—Останься, — вдруг вырвалось у Дани. Голос его был тихим, но чётким. — Не уходи. Останься... здесь. Со мной. – Это была глупость. Отчаянная попытка привязать Руслана к своему миру, оставить этого человека рядом, единственного которого он выносил на постоянной основе человека в своей интровертной жизни, чтобы не знать реальности, но быть рядом. 

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Руслан замер. Его огромные глаза округлились от изумления, а затем в них хлынула целая буря чувств: растерянность, тоска, нежность, мучительная борьба. Его всепоглощающие чувства к этому тихому рыжему человеку, его странная привязанность и еще что-то очень глубокое, а главное обычное, человеческое—всё это на мгновение приковало его к месту. Он дрогнул. Его железная хватка ослабла. Он смотрел на Данино лицо, и казалось, он вот-вот согласится, вот-вот разорвёт ту невидимую нить, что тянула его «туда».

И в этот момент зарычал алабай.

Низкий, грудной, наполненный чистой, беспримесной угрозой гул, от которого задрожали стёкла в окнах. Гигантский пёс, до этого неподвижный как изваяние, поднялся. Его пустые желтые глаза теперь были полны одного — убийственной ярости, направленной на Данилу. Он видел в нём угрозу. Угрозу для хозяина, который колеблется. Угрозу для приказа, для пути, для «двери». В его зверином сознании Даня из «тихого», из «своего», превратился в помеху. В добычу.

Алабай сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его могучие мышцы играли под белой шкурой, пасть приоткрылась, обнажая клыки, способные перекусить толстую кость. Он шёл не спеша, с мерной, хищной грацией зверя, уже выбравшего цель и знающего, что та не убежит.

Даня  начал отступать  к стене дома, сердце колотилось где-то в горле.

—Нет!— резко крикнул, даже с яростью рявкнул Руслан на зверя, напрягаясь, будто бы становясь каменным в каждой линии своего тела. Он не ударил собаку, не стал перед ней. Он просто бросил на неё взгляд. Взгляд полный такой безусловной, дикой власти, что даже этот исполин затрясся и остановился, уткнув нос в снег.

Руслан дернул себя за волосы,в ярости и раздражённой попытке успокоить себя. Он повернулся опять к Дане,в его глазах было прощание, боль и та самая решимость, что вернулась, закалённая этим инцидентом.

– Нельзя, – просто сказал он. – Нельзя остаться. И нельзя тебя... с собой. Не поймёшь. Пока.

И он развернулся. Не к собаке, а в сторону тайги. Он сбежал. Не трусливо, а с какой-то отчаянной скоростью, будто боялся, что ещё одно слово, ещё один взгляд Дани,и он окончательно передумает. Алабай, сбитый с толку, бросил на Даню последний, обещающий взгляд и ринулся следом за хозяином.

Даня остался один, прислонившись спиной к холодным брёвнам. Дыхание вырывалось клубами пара. В груди бушевало не страх, а ярость. Глухая, всесокрушающая ярость.И…

Надоело. 

Надоело быть пассивным зрителем в этом спектакле. Надоело дрожать по ночам, гадать, строить теории и бояться, что они разобьются о реальность. Надоели эти игры в кошки-мышки, где он всегда был мышью.

Он посмотрел в ту сторону, куда умчался Руслан. Туда, где стоял старый, замкнутый дом. Источник воя. «Дверь».

Ладно. Хватит.

Если это мистика — он посмотрит ей в лицо. Если это психоз или секта — он увидит это своими глазами и покончит с этим раз и навсегда.

Он зашёл в дом. Не для того, чтобы запереться. Он взял топор. Тяжелый, острый топор, которым рубил сосны. И вышел и твёрдыми шагами пошёл по тропе, ведущей вглубь тайги. Туда, куда уходили следы. Туда, откуда доносился вой. К заброшенному дому.

Тропа, которую он выбрал, не была тропой. Это была гипотеза, проложенная через чащобу. Сухие ветки хлестали по лицу, цеплялись за тулуп, но Даня шёл, не снижая шага. Топор в его руке был уже не оружием, а инструменем — для рубки сомнений, для расчистки пути к последней недостающей детали. Он шёл по следам — гигантским, чётким отпечаткам лап и более лёгким, почти невесомым следам босых ног в сапогах. Они вели прямо, без петель, без колебаний, будто тянулись к магниту.

И вот, сквозь частокол голых берёз и мрачных кедров, показался силуэт.

Дом. Тот самый.

Вблизи он был ещё менее внушительным, чем казалось издалека. Покосившаяся коробка с провалившейся кое-где крышей, почерневшие от времени и влаги брёвна. Стёкла в единственном уцелевшем окне были выбиты, и чёрные проёмы смотрели на мир слепой пустотой. У крыльца валялись сгнившие стрелы старого частокола, будто дом когда-то пытались защитить, а потом бросили. Дверь, некогда плотная, теперь висела на одной петле, уходя нижним краем в грязное болотце, подёрнутое льдом. Ничего мистического. Только глубокая, всепоглощающая мертвечина и забвение .

Но Даня смотрел не на дом.

Он смотрел на снег перед ним.

Свежие, ясные следы — алабая и Руслана — вели прямо к крыльцу. И обрывались. Ровно в метре от порога. Не растворялись, не уходили в сторону. Они просто заканчивались, будто их владельцы шагнули с поверхности снега в никуда.

А  еще над этим местом, в метре от гнилого порога, стоял Руслан.

Он стоял спиной к дому, лицом к лесу, из которого вышел Даня. Алабая рядом не было,его следы прерывались там,где стоял Руслан. Он не двигался. Казалось, он окаменел. Его плечи были напряжены до дрожи, руки сжаты в кулаки. Он смотрел на приближающегося Данилу, и в его огромных глазах бушевала настоящая буря: ужас, мольба, отчаяние и что-то вроде надежды. Он не махал ему, не кричал, чтобы тот ушёл. Он просто стоял, будто прикованный к этой точке, к этому метру, отделявшему его от порога — или от мира.

Даня подошёл ближе. Шаги его были тяжёлыми и гулкими в этой ледяной тишине. Он остановился перед Русланом, глядя в эти полные муки глаза. Он видел всё: борьбу, привязанность, чудовищную тяжесть выбора. И он понял. Руслан не мог переступить этот порог один. Или не мог позволить Дане переступить его. Эта точка была границей, и на ней он застрял.

Слова были бесполезны. Объяснения — бессмысленны.

Даня бросил топор. Он упал в снег с глухим стуком. Потом он сделал шаг вперёд и обнял его. 

Обнял сильно, по-мужски, чувствуя под тонкой тканью рубахи напряжение каждой мышцы, холод кожи и бешеный стук сердца. Руслан вздрогнул, будто от удара током. Сперва его тело осталось жёстким, неприступным. А потом что-то в нём надломилось. Он обвис в этих объятиях,подняв голову и смотря на него гипнотически. Пока сам не поддался вперед и не прикоснулся своими губами его,аккуратно,на пробу. По-человечески обычно. 

И тогда Даня наклонился и поцеловал его в ответ. Нежно. Будто бы он окончательно сдался,разрешая делать с собой всё что угодно. Поцеловал в губы, холодные и потрескавшиеся от мороза. Руслан не ожидал ответа. Его губы дрогнули, затем прижались к Даниным с силой, в которой было всё: благодарность, отчаяние, обещание. Он вздрогнул в объятиях, вцепился в Данину спину крепкими пальцами,сминая теплый тулуп. 

Они стояли так, двое в метре от гниющего порога заброшенного дома, в центре замерзшей тайги. Вцепившись, как два потерпевших кораблекрушение посреди ледяного океана.

И в этот момент Руслан резко нажал ладонью на Данину спину. Не отталкивая. Тяня. Вниз.

Даня не сопротивлялся. Он позволил падению случиться.

Они рухнули вместе в глубокий, холодный снег, сплетясь в единый клубок. Мир опрокинулся, замелькали чёрные ветви на фоне бледного неба, и…

Тишина.

Оглушительная, абсолютная, завершающая.

Когда снежная пыль осела, поляна перед домом была абсолютно пуста.

Снег лежал нетронутым. Нигде ни вмятины от падения, ни скомканного снега. Только три пары следов, ведущих к этому месту, и обрывающихся в метре от порога. Следы Руслана. Следы Дани. Следы алабая. И больше ничего.

Даня, Руслан, гигантский белый пёс — бесследно исчезли. Словно их стёрли ластиком с поверхности реальности.

Лес замер, будто прислушиваясь. Ни крика, ни воя, ни шороха. Только ветер, начинавший потихоньку заносить снегом эти последние, обрывающиеся следы. Скоро и они исчезнут. Ведь на пороге старого дома не было ни одной живой души. Только сквозняк гулял по пустым комнатам,да тень деревьев у дома качалась,завлекая в свою лесную,тесную тоску. 

Руслан забрал его с собой. Туда, где тепло внутри холода. Где звёзды — нити. Где на камнях и корнях пишут письма. Куда вели следы, оборвавшиеся у самого порога.

Тайга осталась одна. Безлюдная, вечная, хранящая свою ледяную, безмолвную тайну. И где-то за тонкой плёнкой реальности, в метре от гнилого порога, в тепле внутри вселенского холода, теперь были двое. И собака.