Порочные сны

Этот осенний вечер оставил Майкла в состоянии глубокого трепета после вечерней службы. Покинув обеденную залу, он поспешно простился с сёстрами. Те лишь сокрушённо вздохнули, заметив сильное пламя на его лице, однако не недугом был вызван этот пунцовый румянец.

Хрупкое тело обессиленно опускается на ложе, грудь тяжело вздымается, молитва захватывает алые уста. Руки беспорядочно сжимают позолоченное распятие; пальцы на мгновение замирают, робко касаясь кожи под ключицами...

Ангелы смотрят.

«Бегайте блуда; всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела»

Пред ликом Господним Майкл поддаётся благоговейному искушению, стесняющему его дыхание. Сентябрьский зной бесшумно проникает в крохотную келью, обтираясь о холодные стены. Жар гуляет страшными волнами в беспомощном теле, выжигая обращённые к Богу слова на молочной коже. Спина неестественно выгибается над шёлковыми простынями. Крест, холодя, скользит вниз по плечу, более не удерживаемый тонкими пальцами.

Лучи закатного солнца ласкают щёки Майкла, озаряя искажённый греховным упоением лик. Его ресницы трепетно вздрагивают, губы раскрываются в немом стоне. Не дозволено ведь предаваться подобному под взором Господа.

Руки предательски перестают повиноваться своему владельцу. Они скользят по животу, который, будучи и без того впалым, ещё сильнее сжимается под стыдливыми прикосновениями. Майкл едва успевает укротить порыв богохульства, прежде чем осквернить себя порочным касанием.

Его давно изгнали бы из святой обители, откройся кому-либо тайная сила, заставляющая его сердце бешено биться в безумном танце, а влажные волосы — липнуть к покрытому испариной лбу. Тщетно пытаясь отбросить греховные думы, Майкл всё же погружается в беспокойное забытье.

«Ибо воля Божия есть освящение ваше, чтобы вы воздерживались от блуда; чтобы каждый из вас умел соблюдать свой сосуд в святости и чести, а не в страсти похотения, как и язычники, не знающие Бога»

Но тьма окрест сменяется чистым белым сиянием. Сперва оно кротко обволакивает бледное, хрупкое тело, но внезапно слепит карие очи, вынуждая разомкнуть их. Ужаснувшись, он обнаруживает, что лежит пред этим светом совершенно нагой, тщится сокрыть своё тело, но хладные руки его отчего-то не шевелятся вовсе.

— Думаешь, ты достоин попасть куда-то, кроме самого жаркого адского пламени после такого падения? — произносит лик Уильяма, внезапно возникший посреди сияющих серафимских перьев. — Рассуждаешь про себя: «Все мелко грешат, и что в этом такого»? Вот только ты — не все, Майкл. Ты должен был хранить чистоту духа до самого конца своей скоротечной жизни. А что ты делаешь сейчас? Оскверняешь одним своим присутствием эту святую землю.

«Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего»

Нет во блаженном забытьи понятия такого, как стыд или страх. Тёмные очи лишь растерянно мечутся от одного образа к другому в тщетной попытке осознать происходящее. Чужие прохладные и так желанно нежные перста сначала невесомо касаются Майкла в самом сокровенном, запретном месте, пробуждая в нём давно погребённую в самую глубину души непозволительную страсть. Затем они становятся более настойчивыми и с обожанием окольцовывают его, заключая в сладостный плен без права на спасение.

Конечности давно отмерли, но Майкл не торопится что-либо предпринять — он лишь привычно складывает руки в немой молитве. Не находит в себе сил отказаться от прикосновения божьего творения, видя в нём черты так горячо любимого мужчины.

«Но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть»