Порочная связь

Ненавижу признаваться, но. Сделаю это честно и открыто — один единственный раз, без намёка на хитрость и попытки вас провести или отвлечь внимание. Я врал много, я врал всем и всегда обо всём. Я врал в глаза друзьям, родителям, прохожим, коллегам, врачам и даже своей собаке. Рот мой не закрывался ни на секунду, а мысли текли чересчур свободно, и я чувствовал необходимость врать.

Это было в каждой мелочи моей жизни, куда бы я ни свернул: куда я сегодня сходил, что купил, как себя чувствую, с кем виделся, что собираюсь делать завтра. Каждая ложь была мелкой, незначительной и безобидной. Гладкая, отшлифованная, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Чтобы люди слушали и кивали, как болванчики, увлечённые моим талантливым языком. И уж так хорошо у меня получалось строить поверх правды свои картины, что любой бы Пикассо позавидовал. Слова, как кирпичики, идеально плотно прилегали друг к другу, создавая непробиваемую стену. И люди верили. И верят. Я либо оратор, либо отпетый негодяй, однако кто захочет уличать сам себя в столь неприятном качестве… И не смотрите, что я рассказываю это так свободно и точно — эта исповедь лишь в порядке исключения. Я точно знаю, что ты, мой дорогой друг, не знаешь ни моей жизни, ни характера, ни лица. И уж точно не сможешь раскрыть это тем, кого знаю я и кто знает меня.

Эта особенность, нет, этот недостаток… Недостаток ведь, да? Люди привыкли говорить, что вранье, будь оно маленьким или большим, всегда плохо, неправильно, аморально и… Ну, вы поняли. Так вот. Я так не считаю. И чего мне притворяться добрым и порядочным человеком? Тут я буду говорить, как думаю и считаю, в лоб. Так вот: эта моя маленькая шалость и вовсе никогда мне не мешала!

Подумаешь, недодал денег на кассе или указал направление прохожему не туда. Ответил «нет», когда нужно было «да», и наоборот. Да, я сказал той очаровательной девушке на первом свидании, что у меня больной брат и я ухаживаю за ним самоотверженно ночами напролёт. Хотя ни брата, ни заботы в моём расписании дней не было. Но ведь мы были знакомы лишь неделю, и она представляла собой невероятно прелестное, но чуждое этим краям существо. Она уехала так стремительно, зато какие страсти кипели между нами этот короткий роман! И вот кому помешало, что я слегка соврал и возвысил себя в её глазах, а? И это лишь один из многих моих простительных проступков, чтобы вы поняли, с кем имеете дело.

Со временем я так сильно привык ко лжи, что она стала частью моих мыслей, мозга, каждой клеточки мозга и мышцы. Я врал вместе с воздухом, с едой, дышал ложью во сне и был уверен, что весь кислород Земли обязательно перенасыщен ложью. Я уже и сам начал верить в каждое своё утверждение, и они ложились на реальные воспоминания моей однообразной, серой жизни, придавая им сочности и яркости. Выдавливали ароматный сок на непримечательную обыденность, возвышая меня в глазах людей и, прежде всего, в своих. Я научился врать самому себе с профессионализмом, тем самым выстрелив совести в грудь, в упор. И теперь мог жить относительно беззаботно.

Считай, что тебе повезло, и ты избранный самим миром. Избранный для моей истории. Начнём же мою исповедь.

Тогда, как любой человек, который хоть немного печётся о своём благополучии, я посещал длинные, унылые коридоры некоего заведения, что называло себя больницей. Хотя, глядя на вечно ноющих детей, сопливых стариков, потеющих и страдающих людей в бесконечной череде красных, жёлтых, бледных и обязательно кислых мин, создавалось ощущение, что впору снести эти стены и воздвигнуть кладбище. И если не для людей, не для их тел, то точно для надежд на хорошее лечение и ответственный подход. Взгляд мой зацепился за одного из людей в белом халате с явно солидным видом и тяжёлым взглядом. Он проплыл мимо меня и стопки других пациентов, как царь-рыба. И всё бы ничего, он действительно мог бы меня убедить в своём весе не только физическом, если бы я не заметил, как толстые пальцы вытирают жир об подол, прежде чем полезть за сигаретой. Он отошёл «по делам», а проще говоря, на перекур, пока перед закрытой дверью его же кабинета сворачивалась в спираль от боли незнакомая мне женщина. И это не вызывало во мне ни ужаса, ни сострадания, скорее привычный вздох раздражения. Узнаю нравы своего общества, наших жителей.

В этот раз мне выдали крайне странное направление. Совершенно внезапно, посреди привычных серых будней, мне потребовался особый доктор. И да, он так и называется, я не шучу: «особый доктор». Никакого объяснения, пояснения и намёков на то, чем он вообще занимается и что я должен у него забыть. И опять же, именно сейчас я абсолютно честен. Но, как вы помните, в порядке исключения. Просто это настолько абсурдно и странно, что и врать-то, собственно, не о чем!

Я блуждал по коридорам, кабинетам, спрашивал у людей, снова спускался и поднимался по лестнице, как умалишённый. Меня отправили не куда-либо в определённое место, а в «половинчатый кабинет между первым этажом». Это как понимать? Я думал, что ослышался, но повторная формулировка была точно такой же. И на меня смотрели с таким искренним убеждением, что дураком себя почувствовал только я. На минуту я засомневался в своей адекватности и во всём, что знал прежде. А потому нервно кивнул и отошёл, не желая драконить стоящую за мной очередь. А теперь, как дурак, что заблудился в трёх соснах, бился в неведении, куда мне идти и что делать. Я пытался спрашивать других пациентов, но на меня неизменно смотрели как на идиота. Хотя сложно в этом их обвинять.

В итоге я не выдержал и спустился уже в подвал, куда ни персоналу путь был закрыт. Но на тот момент меня это не волновало. Я был злой, уставший, раздражённый и мечтал уже пройти осмотр у доктора, кем бы он или она ни оказались. Я зашёл в подвальное помещение скорее с вызовом, чем с реальным расчётом на то, что я там, где и должен был оказаться. Но, слава всему, передо мной и правда возник кабинет. И когда я потянулся к ручке двери, её открыли с той стороны. На меня вывалился незнакомец с безумной улыбкой, сияющими глазами и блаженством на лице. Ткань рубашки, особенно место на груди, была пропитана кровью, а по всему телу то тут, то там оставались её брызги. Я побледнел и отшатнулся, но пациент побежал от меня вприпрыжку, как самый радостный смертный на земле.

Я вошёл. Это было похоже на декорацию к фильму или идеальный снимок из журнала. Всё вылизано, стерильно, чисто, и дышится легко, словно бы сюда мог проникнуть свежий воздух. Мой врач представлял собой нечто среднее между мужчиной и женщиной, с непонятным тонким голосом. На лице была натянута маска, и по одним глазам я не мог угадать пола. Он или она спокойно кивнули и предложили мне сесть на кушетку. Ухоженные руки взяли со стола лежащую историю болезни, хотя я мог поклясться, что никогда прежде не бывал здесь и, в целом, не болел.

Доктор долго смотрел, перелистывал, изучал, хмурился и вчитывался в записи. Это не могло не нервировать. Я знал, что здоров, но, глядя на подобную гримасу, начинал вытягивать шею, как любопытный ребёнок. Согласитесь, хуже всего, когда молчит и хмурится именно врач. Особенно после увиденного чуть ранее.

По итогу я услышал лишь цоканье языка, и на меня устремился недовольный взгляд. А затем доктор нырнул в свой ящик инструментов и небрежно выбрал оттуда что-то.

Ножницы. Идеально чистые, наточенные, маленькие и аккуратные ножницы. Они были настолько миниатюрными, что я сначала было подумал, что это лишь игрушка. Однако в их остроте я почему-то не сомневался ни на секунду. Перед глазами снова встало кровавое пятно на груди предшественника. Знаете, может, не так уж мне и нужно это лечение.

– Простите, мне кажется, тут какая-то ошибка. Я абсолютно здоров.

Ноль реакции. В мою сторону даже не подышали. Я хотел было попытаться спросить снова, но меня перебил другой голос. Женский, звенящий, как колокольчик.

– Здравствуйте, надеюсь, я не сильно опоздала.

И, о боги, о все существующие боги и сущности, это была она. Я точно знал, что это была она, я выучил наизусть каждую ноту в этом нежном тоне, в этом оттенке смущения и растерянности.

Линда. Моя Линда.

Не девушка, нет, абсолютное видение чистоты и невинности, которое я преданно обожал всю свою никчёмную жизнь. Наивная и лёгкая, с ласково-игривой натурой. В ней не было ни намёка ни на пошлость или вульгарность, ни на грубость и низменность. Она была истинной леди с прехорошенькой душой, словно бы Линда на самом деле родом была из классического романа не нашего времени.

Я находил её очаровательной и хорошенькой во всех отношениях. Начиная от черт лица, кончая тем, как она чихала и тут же отводила взгляд в сторону. Я знал Линду, я знал её слишком хорошо. Мне повезло быть рядом с ней с самого детства и своими глазами видеть, как она цвела и пахла, как из нежного ростка распускался ароматнейший бутон. Мы вместе проводили дни и ночи напролёт. Играли, читали, гуляли, держались всегда друг за друга. В гостях, на улице и в школе, она всегда была около меня, и я неизменно восхищался ею день ото дня. Меня распирала гордость от того факта, что мы дружим, и я не мог не хвастаться и не кричать об этом на каждом шагу. Было бы преступлением прятать такую удачу, такой подарок судьбы. Мне было так сладко и приятно касаться её на публике. За плечо, за руку, приобнять и поправить волосы. Мои движения и жесты всегда были нежны в её сторону, а слова лишены грубости и подтекста. Она была сверкающей, чудесной и неизменной. Моя святыня, что не смела опорочить себя сама и что не смел опорочить я.

Мы не были в отношениях, но я обожал свою любимицу беспрекословно. По мере того как у неё всё получалось и она растила своё счастье, я всё глубже и глубже опускался на дно. Когда жизнь давала что-то Линде, она отнимала это у меня, в этом я был уверен. Но как истинный джентльмен я никогда не обижался. Нет, нет, что вы. Я лишь требовал в ответ малости: быть рядом и наблюдать за тем, как она будет светить за нас двоих.

Я помогал подбирать ей одежду, предлагал, на мой взгляд, правильное питание и те развлечения, что были бы достойны моего ангела. Я отчаянно защищал её от грязи и гадости в тех простых забавах, что веселили меня, вроде алкоголя и кутежа. Она была идеальной, я — нет. Но мне и не надо было, потому что я не был рождён для совершенства. А она — да.

И постепенно со временем это укрепилось в нашей связи. Я утопал на дне, чтобы вытолкнуть её наверх. Но мне было вполне комфортно и хорошо оставаться там, где я, когда она, конечно же, должна была двигаться. И как же меня злило, когда Линда не понимала, насколько важен её путь. Время от времени она хотела свернуть и ужасала меня своими планами: погулять с подружками в клубе? Бросить музыку? Не учить этикет. Нет, нет, нет. Это было недопустимо. И я старался донести ей это, не желая видеть рядом с собой такого же отброса, как я.

Иначе бы к кому я обращался в минуты своей слабости? Когда под дозой алкоголя и любви к себе я звонил ей в слезах и распинался о том, как мне плохо и гадко, как тяжело на душе и какой я молодец, что держусь. Каждый раз она слушала меня, а я с привычной страстью и горячностью врал. Врал обо всём, что можно было, и насколько сильно можно было. Линда была моим любимым слушателем, ведь верила всем сердцем абсолютно в любую ложь, даже в самую абсурдную. Я мог развязать свой язык и наслаждаться, изливая душу в сплошном приукрашивании. И всё равно слышал её нежный, искренний плач с той стороны трубки.

Как же сладко и приятно было резко оборвать подобный ночной разговор. Кинуть разговор и затем кружить по комнате в осознании того, что она переживает обо мне, волнуется обо мне и плачет. И будет плакать, если я уйду. Что эмоции столь удивительной девушки направлены на меня, что её внимание — моё. Что этот ангел всё ещё рядом. Я любил её. Я любил её искренне и правильно, так, как должен любить мужчина свою женщину.

Я не мог и помыслить, что она вдруг найдёт себе кого-то. Мне всегда казалось очевидным, насколько идеально мы смотримся вместе, как нам хорошо и привольно. Я был её, она была моей, и никто нам был не нужен. Я ведь продолжал заботиться о её благополучии. Я водил её на пикники, в театры, в оперы, покупал книги, готовил и неизменно напоминал о себе утром и вечером, чтобы пожелать хорошего дня и спокойной ночи. Я был достаточно благороден, чтобы всегда напоминать о себе и не давать ей забыть о моих глубоких и неизменных чувствах. Да, я не предлагал встречаться официально, но где же тогда была бы та аура загадки? Ведь намного ценнее, когда к тебе обращаются, будучи на свободе, чем когда ты навесил на себя подобные кандалы обязательств. Она была свободна, я был свободен. Я гулял, но возвращался к ней неизменно. Чего ещё можно пожелать? Какие глупости.

А потом она исчезла. Нашла себе какого-то глупого, слабого мальчишку, который вёлся на каждое её "хочу" и "делал её счастливой". Хотя я знаю, что этого быть не могло. Ведь счастливой делал её только я. А давать время на объяснение чувств этому… отбросу. Даже и смысла тратить силы нет. Это настолько очевидно, я вас умоляю. Так почему же у моего ангела так резко опустилась пелена на глаза? Она пропала.

И где бы я её ни искал, чтобы бы не пробовал и как бы не доказывал, насколько она ошибается сейчас, моя милая не возвращалась. Я злился, плакал, лгал, клялся в любви и снова лгал. Но её сердце внезапно стало холодным и не отреагировало даже на моё признание, от которого я ожидал полный фурор и фонтан чувств! Жестокая девчонка, абсолютно жестокая! Ах, ну ясно же, кто тут жертва!

И сейчас она стояла передо мной. Тут. В кабинете врача. Стояла безмолвная и спокойная, смотрела на меня со странной решимостью в глазах. Словно бы шла на жестокий бой, как минимум. Это сбило меня с толку.

Я потянулся к ней, я хотел взять её руку, но словно бы приклеился к кушетке намертво. Невозможно было пошевелиться, а под её взглядом и вовсе было невозможно даже дышать. И всё же я был рад её видеть. До боли в груди и слёз в уголках глаз.

Ах, Линда, ах, моя мечта. Я знал, что ты в итоге вернёшься ко мне. Ведь невозможно такой умной и интеллигентной девушке, как ты, упустить своё счастье!

– Моя нежная! Линда, я… я всегда называл её своей. Ещё одна моя личная привилегия, за которую я мог бы, пожалуй, и убить, если бы пришлось.

Но она остановила меня. Эта тонкая ручка, это хрупкое и невесомое нежное запястье, к которому я так хотел припасть губами и покрыть мокрыми поцелуями. И обычно я не даю ей собой управлять, ведь это не в моей мужской природе. Но так и быть, один раз, в качестве исключения, я замолчал. Это скорее привилегия, позволенная ей от моей широкой души. Ведь ей было необходимо выслушать меня, это единственный шанс исправить эту вопиющую ошибку между нами! Кто знает, какой ужас, вдруг судьба решила бы нас развести! Ох, моё сердце не пережило… Хотя, был бы повод уйти в длительное путешествие по барам. Но прежде всего, это была бы вынужденная мера лечения разбитого сердца, конечно!

Это небесное создание взяло ножницы в руки, и на секунду я залюбовался тем, как гармонично они смотрятся с её ухоженными пальчиками. На секунду меня затопило знакомое наслаждение её вида и движений. Всегда изящна, всегда идеальна. По-старому прекрасна. Всё же тот червь не убил в ней природной красоты тела и души.

Она подошла. Нет. Она подплыла ко мне. Улыбнулась. Так нежно и кротко, так, как я люблю. Я всегда просил её улыбаться мне. Ведь это так романтично и правильно. Я, мужчина, что позволяет своей любимой видеть свои слёзы. И она. Вечно счастливая, вечно восхитительная. Как и подобает быть. Её мягкие прикосновения… Лидия знала, как я люблю. Вот она, моя умница. Ну как её не похвалить. На секунду мне показалось, что она просто хочет подстричь мне ногти. Однако в глазах её стояли слёзы. Не знаю почему. Может быть, она была настолько тронута? Я почти не слушал их болтовни с врачом. В моих мыслях была лишь Линда. Я не прислушивался к тому, что она конкретно говорит, мне никогда это не было важно. Я лишь хотел слышать тон её голоса.

– Если хотите двигаться дальше, то режьте, милая.

– Я… Я понимаю. Но ведь он не хотел мне ничего дурного. Он ведь… Заботится обо мне. Он защищает меня и просто не понимает. Вы могли бы…

– Я не могу ему помочь.

– Тогда, возможно…

– И вы бы не смогли. Тут уже бесполезно. Никто, увы, не очистит и не переделает его кривую суть. А моя задача — вас излечить. Будет больно, но лекарство всегда горькое. Режь.

Лезвие бесшумно раздвинулось и щёлкнуло по воздуху. Должно было щёлкнуть. Но что-то ему мешало. Руки девушки задрожали, и она нахмурилась, явно обеспокоенная.

В груди заболело.Резко, словно её что-то пронзило. Колющая, обжигающая и одновременно ревущая боль, которая угрожала перемолоть всё внутри. Я задохнулся от этого внезапного приступа, лоб мгновенно пробил пот. Рука на груди, я пытаюсь понять, что происходит, но всё по-старому. Сердце стучит в привычном ритме, но Линда продолжает пытаться разрезать пустоту, и у неё не получается.

Судя по гримасе,исказившей её прелестное личико в совершенно неподходящем выражении, ей тоже больно. Я видел, как в глубине этих бриллиантов сверкают те же эмоции отчаяния и страха, что и у меня.

Пальцы девушки покраснели и опухли,они почти соскальзывали, а ножницы всё смыкались и размыкались. Линда попыталась словно бы нащупать в воздухе что-то, что пыталась разрезать, но там ведь было пусто. Я видел это. Она видела. Так что за цирк тут происходит?

И всё же она отчаянно продолжала работать.Боль усиливалась, и слёзы на её глазах уже становились более явными, сползая по щекам. Наши лица то бледнели, то краснели, тела тряслись до последней жилки, головы пошли кругом. Я чувствовал её состояние так же полноводно, как и она моё.

Остановись.Что бы ты ни делала, что бы ни пыталась сделать, просто остановись. Я злился, пугался, бесился. Но не мог произнести ни слова. Не мог ни накричать, ни грубо вывернуть её запястье, несмотря на сильное желание. Моя суть меня не слушала, хотя я уже был на пределе и был готов накинуться и ударить. Убери это. Убери это, чтобы это не было...

В груди начало нарывать.Я узнал это ощущение. Раньше такое было, правда лишь по ногам. Однажды в детстве, в лагере, я играл с воздушным змеем, и леска запуталась вокруг моих ног, прорезая кожу до плоти. Я помню, как невыносимо медленно и больно сжималась стальная леска вокруг моих лодыжек, постепенно прорезая себе путь и вгрызаясь всё сильнее при попытках распутаться.

Тут было то же самое.Я чувствовал, я мог поклясться, что вокруг моего сердца оплелась крепкая нить или леска. Я ощутил её внезапно, но привычно. Будто бы она всегда была там, но мне не хватало мозгов или внимания это заметить и изучить. Она встала перед глазами как родная.

У неё не было ни цвета,ни текстуры, но я видел её. Она обвивала моё сердце как вторая кожа и соединяла меня с Линдой. Крепко-накрепко скрепляла два сердца, что не могло не радовать меня в моменте. Вот оно, доказательство самой судьбы, что мы суждены друг другу.

Но она пыталась её перерезать.И от этого нить врезалась в плоть органа, начиная разрезать её и погружаться всё глубже. Из уголка моего рта потекла кровь. Линда выглядела на порядок хуже. Потная, уставшая, на её груди начинали появляться красные капли. Прямо как на том незнакомце, что выскочил у меня из-под носа. Это испугало меня уже по-настоящему.

Однако я не успел ничего сделать.Мы оба услышали тонкий писк, когда крошечные ножницы наконец-то справились со своей задачей и напряжение упало. Я почувствовал, как валюсь назад, обожжённый ужасной болью, какой не испытывал прежде. Она мгновенно надавила на виски, и я стремительно начал отключаться, пытаясь тем не менее остаться в сознании хоть на секунду.

На груди Линды была она.Кровь. Она текла медленно, но непрерывно, растекаясь по одежде. Я видел теперь обрывок нити, что свисал прямо из сердца и болтался внизу. Обычная бечёвка на первый взгляд. Игнорируя очередную попытку организма уйти в бессознательное, попытался нащупать свою. И нашёл. Колючую, холодную, стальную нить с шипами. Это было, мягко говоря, больно.

Последнее,что я запомнил, это Линда с выражением облегчения на лице, что рыдала на плече у бесполого врача, и мою обиду.

Упустил.