Попа_данец, -3- (1)
Цзян Чэн в очередной раз с тоской оглядел полный гардероб модной, совершенно пижонской одежды и, поморщившись, закрыл дверь. Если в первый день работы он с горем пополам выбрал что-то не такое кричащее, как наряды в лучших традициях Цзинь, то к концу недели у него совсем кончились нейтральные варианты.
Страдальчески вздохнув, Цзян Чэн отыскал в телефоне номер Вэй Усяня. Он не любил нуждаться в чьей-то помощи и поначалу собирался самостоятельно разобраться с жизнью в этом новом и чужом мире, благо воспоминания местного Цзян Чэна обычно находились в нужный момент. К сожалению обычно — не всегда, и иной раз ему приходилось нелепо замирать, пытаясь вспомнить, как пользоваться собственным мобильным или микроволновкой, или же искать значение непонятного слова, которое всем окружающим было очевидно. Но с этими моментами Цзян Чэн как-никак справлялся, а вот с выбором одежды на другого себя он не стал бы полагаться даже под страхом очередной смерти. На себя нынешнего тоже, потому что даже сейчас коллеги смотрели на него несколько озадаченно, хоть он и пытался выбирать наименее вызывающие варианты из имеющегося разнообразия.
Как он вообще умудрился дожить до такого? В его старом мире он любил одеваться в красивые ханьфу соответствующие его статусу главы клана, в соответствующих цветах, но никогда не питал любви к излишествам. Непохоже, чтобы его мать и Яньли носили что-то похожее, и он совершенно не понимал, откуда могло взяться это нежданное павлинство. …О, нет. Он надеялся, что в этом мире не дружил с мужем сестры.
Отгоняя от себя эту пугающую мысль, Цзян Чэн, наконец, дозвонился до брата и не терпящим возражений тоном сообщил:
— Освободи завтрашний вечер. Мы идём за одеждой.
Усянь явно до сих пор не мог привыкнуть к его явно неожиданной адекватности, и потому в трубке сначала раздалось удивлённое:
— Аа? — Но тот быстро сориентировался и рассмеялся тем самым искренним смехом, по которому Цзян Чэн так скучал после появления в жизни брата тёмной культивации. — Тебе мало своей? Или что, находишь нынешние костюмы недостаточно впечатляющими?
— Скорее уж наоборот, — не сдержал яда на другого себя Цзян Чэн. — Как меня в таком виде на люди пускали вообще? Покажи что ли, где покупаешь ты.
— Я?? Не думаю, что тебе там хоть что-то может понравиться, — замялся Вэй Усянь. — Ты же… У тебя одна рубашка стоит больше, чем половина моего гардероба. Мы с продажи любого твоего костюма могли бы оплатить аренду лаборатории на полгода.
— Так у меня и оклад теперь в четыре раза меньше, — отмахнулся Цзян Чэн. — Буду привыкать одеваться по средствам.
Усянь явно мешкал, но в итоге со вздохом согласился.
— Не говори потом, что я тебя не предупреждал, — сказал он, прежде чем повесить трубку.
Ему всё ещё нужно было подобрать что-то для работы на сегодня, и в конце концов, скрепя сердце, Цзян Чэн остановил свой выбор на костюме в ассиметричную клетку и тёмной рубашке. На его вкус, пуговицы пиджака были слишком вычурными, а ткань с отливом была излишне агрессивного оттенка, но в целом было сносно.
Был четверг, а значит, Сичэнь сегодня должен был быть в лаборатории. Предоставленный самому себе, Цзян Чэн продолжал разбираться в своей новой работе, и сейчас, по прошествии нескольких дней, это начинало даваться ему легко. Собственные знания сливались с познаниями и опытом самого себя из этого мира, и паника, которая овладела им первоначально, постепенно отступила. Да, это было сложно, но не сложнее, чем с нуля отстроить Лотосовую пристань и взять на себя управление почти полностью разрушенным кланом. Сейчас он не был один, каждое утро и на обеде они виделись с Вэй Ином, а вечерами он был предоставлен самому себе, и это было роскошью, которую он не позволял себе с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать.
Он всё ещё почти никак не контактировал с коллегами, кроме Сичэня. Те, видимо, побаивались его и предпочитали обходить стороной, если он появлялся на кухне, но Цзян Чэн и сам не стремился к общению. Многое вокруг по-прежнему оставалось новым, и он предпочитал наблюдать, вспоминать, учиться этой новой жизни, а не бросаться в омут, когда он мог выставить себя идиотом буквально на каждом шагу.
В очередной раз заварив чай, Цзян Чэн вернулся в кабинет и устало откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза. У него уже в глазах пестрило от мелких цифр и табличных строк, на которые он насмотрелся за последние дни, и теперь, предоставленный самому себе, он решился хоть немного осмотреться.
Хотя Сичэнь и пытался держать стол в порядке, у него было слишком много работы, поэтому он был почти весь заложен стопками бумаг. Лежали они и на тумбочке рядом, и даже на принтере. Цзян Чэн прошёл дальше, проследил взглядом полки, забитые папками, на которых маркером были крупно выведены цифры или аббревиатуры, смысла которых Цзян Чэн не понимал. Но на одной из полок ему попался на глаза небольшой семейный портрет: Лань Сичэнь улыбчиво смотрел в кадр, а рядом с ним, плечом, с обычным непроницаемым лицом стоял Лань Ванцзи, приобнимавший за талию смеющегося над чем-то Вэй Усяня. Это явно был памятный день, они все выглядели довольными и отдохнувшими, но то, что привлекло внимание Цзян Чэна и заставило взять фоторамки в руки, так это высокая улыбчивая женщина, стоявшая с ними рядом. Она была старше и в её чертах было легко узнать черты, общие и для Сичэня, и для Ванцзи — те же острые скулы и явно очерченный подбородок, выразительные глаза, харизма, явно передавшаяся Сичэню по наследству… Цзян Чэн раньше никогда не видел её, но чем дольше смотрел, тем яснее понимал, что, должно быть, это была их мать. Та самая, которая в его мире ни разу не появилась на людях и как будто бы не существовала вовсе.
Он не успел продолжить мысль, когда в коридоре послышались шаги, а затем в дверь коротко постучали, и он обернулся, чтобы встретиться взглядом с Вэнь Цин, которая на этот раз смотрела на него внимательно, но, по крайней мере не настолько презрительно, как в их предыдущую встречу.
Казалось бы, Цзян Чэн уже знал, что она жива, понимал, что рано или поздно они встретятся в коридорах или на совещании, но для него всё равно стало полнейшей неожиданностью, когда та появилась в дверях кухни. Да и сейчас тоже.
— Вэнь Цин, — сдержанно и несколько напряжённо поприветствовал он, всё ещё не уверенный в том, как с ней разговаривать. За неделю он с горем пополам поборол в себе привычку церемонно кланяться Сичэню, который здесь не был главой клана, так что и сейчас сдержал рвущееся с языка “дева Вэнь”. — По делу?
Он не собирался провоцировать её или грубить, но прозвучало это всё равно так, будто Цзян Чэн обвинял её в том, что та беспокоила его из-за ерунды. Цокнув языком, Вэнь Цин тут же скрестила руки на груди, так и оставшись стоять на входе, будто не была уверена, продлится ли их разговор или она в следующую секунду развернётся и уйдёт.
— Сам как думаешь? Или что, по-прежнему считаешь, что мир крутится вокруг тебя? — усмехнулась она, не сводя с него потяжелевшего взгляда, однако на этот раз её слова, пусть и были вызывающими, но не сочились неприязнью.
Цзян Чэн не знал, что на это можно ответить, чтобы не сделать ситуацию хуже, и, вернув фотографию на полку, лишь молча повернулся к ней, в ожидании продолжения. Несколько мгновений они лишь мерили друг друга взглядами, а затем, недоверчиво качнув головой, Вэнь Цин всё же сделала шаг внутрь кабинета, прикрывая за собой дверь.
— Я слышала, ты за эту неделю даже ни с кем не поцапался. С каких это пор ты стал таким паинькой?
— Кто знает, может, так близко к собственной смерти я понял, что мне не слишком нравится вести себя как избалованное хуйло, — Цзян Чэн пожал плечами, не считая нужным смягчать слова. В конце концов, он едва ли считал другого Цзян Чэна собой. — За эту неделю никто не пытался меня оскорблять.
“Кроме тебя,” — с иронией добавил он мысленно.
Вэнь Цин его ответ, кажется, озадачил ещё сильнее, и теперь на её лице появилось то самое выражение, с которым Цзян Чэн видел её ещё в Гусу Лань, во время учёбы. Так она смотрела на Яньли, когда той становилось плохо, или на своего брата, когда он недомогал, и нужно было подобрать лекарства. Это был сосредоточенный внимательный взгляд врача, и Цзян Чэн повёл плечом просто чтобы сбросить с себя неуютную тревогу. Она ведь не могла раскусить его так быстро, правда?
— Не припоминаю, чтобы тебе хоть когда-то был нужен повод, — сказала Вэнь Цин, теперь останавливаясь прямо перед ним.
— Считай, что теперь нужен, — раздражённо вздохнул Цзян Чэн, которого быстро начинала утомлять такая реакция на своё обычное поведение. — Это всё? Мне вообще-то работать нужно.
— Мм, — задумчиво хмыкнула она, а потом, как будто бы вовсе больше не обращая на него внимания, потянулась за телефоном и набрала чей-то номер, отворачиваясь к столу Сичэня. — А-Нин, подготовь всё и дождись меня, хорошо? Нет, запись делать не нужно, я сама его приведу. Да. Да, будем через десять минут, — сбросив звонок, Вэнь Цин, ничего не объясняя, положила ладонь ему на плечо и подтолкнула к двери. — Пошли, — только и сказала она.
— Что? Куда? — Цзян Чэн не двинулся с места и нахмурился, ожидая объяснений.
— Ко мне. Мне будет неудобно осматривать тебя здесь, — не терпящим возражения тоном сказала она и на этот раз толкнула сильнее. — Шевелись, Ваньинь. Или я могу прямо сейчас набрать Вэй Ина, а лучше твою обожаемую сестру и сказать им, что тебе серьёзно нездоровится, да так, что ты сам на себя не похож, — она показательно крутила в пальцах телефон, очевидно, прекрасно зная, насколько убийственный это был аргумент. — Посмотрим, как скоро ты появишься на работе после этого.
— Да тебе-то какая разница, — недовольно всплеснул руками Цзян Чэн, впрочем, теперь позволяя увести себя. — Я жив, здоров и никого не трогал. Тебе-то какое дело, если у меня на что-то изменилось мнение?
— Вот об этом я и говорю, — Вэнь Цин качнула головой, не сдержав смешка. — Слышать такое от тебя… — она не договорила, но и так было понятно, что она находит смехотворной саму идею. — Раз Вэй Ин собрался проводить с тобой больше времени, мне нужно убедиться, что ему ничего не угрожает.
Последние слова она произнесла, когда они уже заходили в помещение, где, как понял Цзян Чэн, оглядевшись, кабинет был совмещён с небольшой лабораторией. Именно из неё им навстречу вышел Вэнь Нин и, в который раз за последнюю неделю, Цзян Чэн невольно замер на месте, вглядываясь в лицо человека, который в его мире был давно мёртв. Впрочем, недостаточно мёртв, чтобы сохранить тайну о золотом ядре и не отчитать Цзян Чэна так, как в последний раз удавалось лишь его собственной матери, отчего у него до сих пор были очень смешанные чувства.
— Вэнь Нин, — он и в прежней жизни никогда не приветствовал юношу уважительно, хотя сейчас замер больше неуверенный в том, как на него реагировать, снова живого, с таким свежим и невинным лицом.
Парень, кажется, тоже не знал, что ему ответить, и только перевёл взгляд в сторону, после чего неуверенно кивнул. К счастью, неловкому моменту не дала затянуться Вэнь Цин, снова подтолкнув Цзян Чэна вперёд. Она явно была настроена решительно, а самого Цзян Чэна слишком сильно путала новая обстановка, а ещё смутные, замершие на грани сознания чужие воспоминания, у которых был определённо неприятный привкус.
— Ты помнишь, как мы познакомились? — спросила Вэнь Цин уже подхватывая со стола что-то, для чего Цзян Чэн не помнил названия. Он даже не успел ответить, когда та удержала его за подбородок, начиная проверять… реакцию зрачков на свет, запоздало вспомнил он. — Рассказывай.
— На лекциях, — ответил Цзян Чэн лишь с небольшой заминкой, желая удостовериться, что правильно воспроизводит чужие воспоминания. — Наши братья подружились.
— Мм, — отвлечённо согласилась Вэнь Цин и теперь подтолкнула его к низкому стулу. — Сними рубашку. — И, как будто бы всё было в порядке вещей, продолжила: — Дальше?
Цзян Чэн замер, опешив от такого требования.
— Это обязательно? — нахмурился он. Неопределённость и то, что он очень относительно понимал происходящее, действовало ему на нервы всё сильнее.
— Обязательно, — не терпящим возражения тоном отозвалась Вэнь Цин, уже раскладывая перед собой на столе медицинские инструменты. — Что было дальше? — повторила вопрос она, теперь снова впиваясь в него взглядом, раздеваться под которым было вдвойне неуютно.
— И мы познакомились, потому что они подружились, — перефразировал он свои слова просто из принципа и потому что с каждой минутой хотел содействовать непонятной процедуре всё меньше. — Как ты меня нахер послала тоже рассказывать? — хмуро бросил он, всё же принимаясь за пуговицы рубашки.
— Это особенно. И как ты меня тоже, — не поменявшись в лице кивнула Вэнь Цин и, постучав пальцами по столу, усмехнулась. — Ты раньше прямо из штанов выскакивал, а сейчас не торопишься. Проблемы по мужской части?
— Хорошо у меня всё с мужской частью, я сюда не её демонстрировать пришёл! — едва не задохнулся от возмущения Цзян Чэн, теперь по-настоящему начиная злиться, и резко встал, оставив пуговицы своей полурасстёгнутой рубашки в покое. — Тебе заняться больше нечем что ли? Что тебе надо?
Он не ждал чего-то конкретно, но всё равно опешил, когда Вэнь Цин, вместо того, чтобы рассердиться, поднялась из-за стола и принялась расстёгивать его рубашку сама.
— Тебе же так нетерпелось проверить на прочность стол в университетской лабе, — сказала она, вызывающе и насмешливо ловя его взгляд, и вдруг шагнула ещё ближе, отчего Цзян Чэн невольно подался назад, теперь действительно упираясь в стол бедром. — Или что, больше не хочешь отдать мне свою “девственность”?
— Тебе, может, ещё золотое ядро обратно отдать?! — не выдержал Цзян Чэн и, запаниковав, откровенно шарахнулся в сторону, стараясь держать Вэнь Цин хотя бы на расстоянии вытянутой руки. Он уже совершенно не следил за собственной речью. — Дева Вэнь, какого хера?
Та смотрела на него с таким откровенным удивлением и весельем, что Цзян Чэн запоздало прикусил язык, пусть и до сих пор крепко удерживал рубашку запахнутой, стараясь прикрыть собственную грудь. А потом Вэнь Цин рассмеялась, да так сильно, что ей пришлось опуститься на стул, чтобы устоять на ногах.
— Кто бы мог подумать… — выдохнула она, утирая слёзы. — Ты прямо воплощение оскорблённой невинности.
— Мне кажется, голову проверить тут надо тебе, — рявкнул Цзян Чэн, с сердитым смущением одёргивая рубашку. — Что за шутки такие тупые? Если нечем заняться, найди себе для развлечения кого-нибудь другого.
По собственным оценкам с того момента, как он оказался в этом мире, и до этой самой минуты он держался вполне неплохо. Но теперь его впервые по-настоящему захлестнуло непониманием и паникой. Вэнь Цин, какой он помнил её, да и какой она была в воспоминаниях себя прежнего, никогда бы не повела себя подобным образом. И пуская Цзян Чэн отдалённо догадывался, что это всего лишь провокация, что, скорее всего, посчитав его поведение странным, та решила по-своему проверить его, но у него не было сил — и особенно желания — изображать хотя бы отдалённое подобие реакции своей современной версии. Всё это было чересчур, он просто отказывался участвовать в подобном фарсе, и потому решительно придержав ворот рубашки и не останавливаясь, чтобы полноценно застегнуть её, вышел из кабинета.
Не обращая внимания на удивлённые взгляды, которыми его провожали коллеги, Цзян Чэн быстро вернулся в их с Сичэнем общий кабинет, с облегчением отмечая, что того всё ещё не было. Только теперь он торопливо, взволнованно путаясь в пуговицах, застегнул рубашку и заправил её в брюки, а затем с громким вздохом опустился в своё кресло и спрятал лицо в ладонях. Ему нужно было успокоиться, прийти в себя как можно быстрее, но, кажется, на этот раз отмахнуться от собственных страхов и неуверенностей с той же лёгкостью, что и прежде, возможности уже не было. Чем дольше он оставался на месте, тем сильнее начинали дрожать пальцы, и в конце концов Цзян Чэн резко поднялся, делая шумный вдох.
Неожиданно ясно он почувствовал, насколько этот мир для него был непонятным и чуждым. И пускай чужие воспоминания сглаживали пропасть между ними, пускай вокруг были люди, которых он как будто бы знал и любил, они тоже были другими, и их опыт, их взгляды, их слова часто были лишены для него смысла. Чуждым были и короткие причёски, и лёгкая одежда, сменившая многослойные ханьфу. С тех пор, как он пришёл в себя, ему было не до того, чтобы копаться в себе, слишком много всего происходило, слишком старательно ему приходилось снова и снова вспоминать, какие вещи его окружают, что за люди с ним разговаривают и как именно стоит им отвечать. Его захватило возможностью снова видеть цзецзе и Вэй Усяня живыми и здоровыми, возможностью снова быть одной семьёй, и, наверное, это перевешивало для него всё остальное. Но даже если так, даже если он никому не позволит лишитьь его этого бесценного второго шанса, сейчас он впервые почувствовал, как сложно будет прижиться среди одновременно знакомых и совершенно чужих людей, которые на самом деле не знали о нём ничего.
Цзян Чэн принялся расхаживать по комнате, взволнованный и сердитый сам на себя, потому что… как так могло получиться, что в этом мире он стал откровенным мудаком? Да, у него всегда был сложный характер. Он не умел доверять и доверяться, откровенно плохо умел не то что говорить о своих чувствах, но хотя бы просто понимать их. Всю жизнь его сопровождали злость, и боль, и обида, и, что скрывать, бессильная зависть, горчащая на губах. Слишком гордый и упрямый, чтобы признать свои ошибки, он предпочёл быть один, отгородившись от мира грозной репутацией. Но он всё ещё был уважаемым главой клана, сильным культиватором и лидером, в конце концов. Как бы не относились к нему лично, но внутри клана все знали, сколько труда он вложил в Лотосовую Пристань, знали, что это было делом его жизни, знали и относились к этому с уважением. Здесь же…
Его дом был цел, а родители живы. Его цзецзе была жива, как был жив и её, наверняка, не менее павлинистый муж. Здесь Вэй Усянь никогда не лишал себя золотого ядра, Вэнь Цин не сгорала в пламени, а Вэнь Нин не умирал в лагере, чтобы затем стать ожившим мертвецом. В этом мире жизнь Цзян Чэна не превратилась в череду похорон, не была отмечена неподъёмной скорбью и бессильным гневом, который так никогда и не затих в его груди. Так почему, почему он стал ещё более уродливой версий самого себя?!..
В кабинете было слишком душно, или это самому Цзян Чэну было невыносимо и дальше оставаться здесь, в небольшом помещении, затянутым в очередной богатый костюм, в слабом, лишённом золотого ядра теле. Он бездумно подхватил со стола сумку и телефон — чужая привыка, быстро ставшая его собственной, и торопливо шагнул к двери, где почти что налетел на Лань Сичэня, так не вовремя решившего вернуться.
— Ваньинь? — удивлённо спросил тот, невольно отступив на шаг назад. — Всё в порядке?
Цзян Чэн видел, как Сичэнь непонимающе скользит по нему взглядом, как появляется в его лице обеспокоенность, но прямо сейчас он не был готов к ещё одному разговору, который, наверняка, сделал бы всё ещё хуже.
— Не сейчас, Цзэу-цзюнь, — коротко склонившись, бросил он, а затем быстро вышел, стараясь не задумываться о том, что, кажется, снова всё перепутал.