Поможет только Моцарт pt.2

Обсуждение новогоднего концерта не должно было быть таким нервным. Но вот они здесь, сидят в учительской, пока Хонджун стоит у двери, словно он тут самый главный. Стоит и говорит всякую чушь. Сонхва вздыхает глубоко и сжимает в пальцах кружку.

– Что, простите?

– Я считаю, что господина Пака лучше заменить.

Сонхва чуть не давится возмущением. Честное слово, если бы взглядом можно было убивать, Хонджун уже давно висел бы на антенне дома Сонхва, как его личный трофей. Но, к сожалению, Сонхва этого не умеет и только вздыхает ещё глубже.

– И почему же?

Конечно, великолепный Ким Хонджун выгибает бровь и смотрит на него, как на идиота, а Сонхва только начал думать, что с ним можно сосуществовать и работать. Учитель после театральной паузы важно сообщает:

– У вас забитое расписание, вы не сможете подготовить качественное выступление.

Возникшая звенящая тишина на секунду вводит в ступор даже Хонджуна. Он высказал дельную мысль, так почему все так замерли… И... Всем кажется, или Хонджун действительно вздрагивает, когда Сонхва, словно разъярённая кошка, медленно начинает подниматься с дивана и сквозь зубы шипит:

– Не смогу?

Субин, сидящий между ними, вжимается в обивку, испуганно смотря на таких же застывших Чана и Минхо. Все понимают, что это уже готовится не перекрёстный огонь, а полноценная ядерная война. Чтобы это остановить, Чан резво поднимается со стула, привлекая внимание, и очень старается держаться за спокойный взгляд Минхо.

– Хонджун-щи, мы не уберём Сонхва из программы, она была утверждена ещё в сентябре, – Сонхва на это выдыхает довольно, смотрит почти уничижающее и всё метает стрелы. – Но вы правы, у него очень плотное расписание, поэтому, Сонхва, если ты не будешь успевать, обязательно предупреди. Мы что-нибудь придумаем.

Закидывая в рот последнюю конфетку «Моцарт», Сонхва мрачно соглашается:

– Хорошо.

Этот разговор не выходит у Сонхва из головы весь день. Он нервничает и злится, дети на уроках чувствуют его негатив и сидят пришибленные, робкие. Заниматься в таком состоянии невозможно, работа не идёт, но Сонхва заставляет себя сосредоточиться на учениках, а не на кипящих в сердце возмущении и обиде.

После последнего занятия он берёт вещи и идёт к выходу. Людей в школе осталось уже совсем мало. Охранница, да несколько мам, ждущих задержавшихся детей. Сонхва смотрит на снег за окном, холодный и мокрый, и сворачивает.

Ему нужно сыграть. Просто нужно. Для себя.

Их актовый зал едва ли можно назвать концертным. Его максимум – человек 100, или даже меньше. Деревянные старые доски скрипят при каждом шаге, тяжёлый тёмно-красный занавес, кажется, не используется вообще никогда, а кожаные сидушки до нелепого сильно истёрлись. Но зато сцену гордо украшают три замечательных рояля, орган и хоровые станки. Единственные, за чем в школе следят действительно хорошо. Сонхва включает свет только над сценой, оставляет вещи в зале и неспеша поднимается. Снять чехол, поднять и закрепить крышку, подвинуть банкетку, открыть клавиши, проверить педали, выкинуть всё из головы и глубоко вдохнуть.

Даже спустя столько лет внутри Сонхва всё равно пузырится что-то очень близкое к восторгу, эйфории, счастью, каждый раз, когда он оказывается на сцене. Оно щекочет сердце скрипом скамейки, шуршанием рубашки, первыми нотами, пусть и сыгранными сейчас без зрителя.

Мелодия идёт сама, сбегает с рук, только и ждавшая своего часа. Отзывается мурашками по коже, тянущей тоской и немного отчаянием. Добавить вторую руку, не спешить. Музыка выливается чистым потоком чувств, сжимает сердце вихрем эмоций, неумолимо крадёт дыхание. Замедлиться, крещендо, дотянуться до нижней октавы, не забывать дышать, и чувствовать-чувствовать-чувствовать. Всё плохое и хорошее, старое и новое, тяжёлое и лёгкое, личную драму каждой ноты – как свою. Поменять педаль, наклониться, скользнуть по аккорду. Произведение короткое, любимое, знакомое до каждого лёгкого движения пальцев, до каждого наклона. Такое родное и обнимающее, словно возможность выговориться самому близкому человеку. И Сонхва говорит. Нотами, звуками, летающими пальцами. И пустой зал его жадно слушает, доски не скрипят, тени замирают и даже метель не смеет стучать в их окна. Поменять пальцы, не забыть про бекар, медленно вернуться в первую октаву. Музыка льётся, поёт, мягко переливаясь в тишине, обволакивает стены и струится по сиденьям. Чистая, яркая, живая. Кульминация, замедлиться, затихнуть. Мелодия сворачивается последними аккордами, устраивается теплом в области сердца, отпускает мягко. Аккуратно снять руки, опустить педаль. Выдохнуть.

В голове – ни единой мысли. Сонхва сидит, чувствуя себя опустошённым и бессмысленно смотрит на чёрно-белые клавиши, приводя дыхание и сердце в порядок. Произведение едва ли на полторы минуты, а кажется, что и того меньше. Как яркий всполох, мгновенно согревший и спаливший все мучения и невзгоды этого дня. Сонхва прикрывает глаза. Теперь ему действительно легче.

– «Гордость и Предубеждение»?

Сонхва вздрагивает, ударяясь о педаль и оборачиваясь. Хонджун стоит у сцены, скрестив руки на груди, в полутьме, погружённый в игру Сонхва даже не заметил, когда он пришёл. Его бы накрыло чувство, будто Хонджун вторгся во что-то очень личное, услышал и увидел то, что не должен был, но он уже слишком вымотан, поэтому только тихо говорит:

– Вы меня напугали…

Тень хмыкает и подходит ближе к свету, держа куртку и другие вещи в руках.

– Извините. Не мог не обратить внимания на такую игру. Ещё и без подготовки.

Сонхва хмурится, смотрит устало. Неужели Хонджун и сейчас решил с ним поспорить? Устроит сейчас лекцию о том, как правильно держать руки, когда отпускать педаль, как сидеть и какие трусы нужно подбирать под костюм? Даже если и так, Сонхва не позволит ему оскорблять свою игру. Он может и не такая звезда, но всё ещё хороший пианист! Уж точно достойный игры на школьном концерте. Он выпрямляется и спрашивает строго:

– Какую ещё «такую»?

А Хонджун вдруг улыбается. Слегка совсем, даже как будто нерешительно и скромно растягивая губы. Смотрит в ответ, проходится мимолётной мягкостью по чужому потерянному лицу и кладёт что-то на сцену.

– Такую прекрасную.

Он выходит из зала ничего больше не говоря. Отовсюду вдруг громыхает и разносится слишком много звуков, кажется, что трещат стены и гудит весь зал. Сонхва еле заставляет себя подняться и подойти к краю сцены. Поднимая маленькую коробку «Моцарта», он едва ли понимает, что так гремит его собственное сердце.

Конец года наступает слишком быстро. Сонхва даже не понимает, когда это случается, погружённый в подготовку к новогодним отчётным концертам и экзаменам, просто одним днём ученики один за другим приходят к нему с подарками. Каждый раз, доставая из красивых пакетов по коробке «Моцарта», Сонхва не может сдержать смех.

– С Новым Годом, учитель Пак! – Минги с красными щеками протягивает ему большой букет, цветы из гофрированной бумаги выглядят так сказочно, что Сонхва не сдерживает восхищённого вздоха.

– Какая красота! Спасибо, Минги-я!

– И, вот... – ученик, опустив глаза, застенчиво протягивает ему большую коробку «Моцарта». – Конфеты... Спасибо большое за вашу поддержку.

Сонхва чувствует себя тронутым, когда видит, что Минги останавливает в себе порыв обнять его, и мягко хмыкает, притягивая его к себе. Ребёнок прижимается крепко-крепко и счастливо жмурится.

– Ты умница, Минги-я, так хорошо трудился в этом году, ты молодец, – шепчет он в макушку и немного отстраняется, чтобы заглянуть в чужие сияющие глаза. – Не давай никому себя в обиду. Даже господину Киму!

Минги кивает уверенно и радостно выбегает из кабинета. В окно Сонхва видит, как кучка из Юнхо, Ёсана, Сана, Уёна и Чонхо с восторженными воплями ловит Минги в объятия. Ребятня хохочет на весь двор, подкидывая рюкзаки, и, перекидываясь снежками, убегает.

Сонхва знает, что он хороший учитель, но каждый праздник убеждается в этом, получая столько любви от своих маленьких, самых чудесных учеников. Из кабинета он выбирается со счастливой широкой улыбкой, едва балансируя в руках своей сумкой, букетом Минги и несколькими подарочными пакетами. Вслепую закрыв кабинет, он по стеночке движется приблизительно в сторону выхода. Впереди Новый год, каникулы, дети с них придут отдохнувшие, заряженные, будут играть новые произведения, а потом пойдут весенние конкурсы и концерты, а за ними…

Из светлых мыслей его вырывает чужой вскрик. Сонхва спотыкается об кого-то, почти падая, но перевешивающие подарки вовремя подхватывают, не позволяя никому встретиться с полом. Неловко поворачиваясь боком, Сонхва отодвигает от себя букет, собираясь извиниться. Слова застревают в горле.

В огромных, широко открытых глазах Хонджуна плещется столько смешанных эмоций, что Сонхва застывает и сам. Ким смотрит на него и медленно переводит взгляд на гору подарков в его руках. Почему-то он вдруг кажется таким потерянным и печальным… Обычно собранный, строгий образ учителя по сольфеджио трещит, а сердце колет осознанием – у Хонджуна нет в руках подарков. Ни одного.

Сказал бы кто ещё пару месяцев назад, что Сонхва будет сочувствовать Ким Хонджуну и переживать за него, – он бы очень витиевато его послал. Но Сонхва видит, как чужие глаза начинают мокро сиять и… Боже... Возможно, он слаб не только до детских слёз. Поэтому он действует быстрее, чем думает: извернувшись, хватает Хонджуна за рукав куртки и тянет на выход.

Они идут молча, шурша пуховиками, Сонхва шмыгает носом от мороза. Хонджун, он надеется, тоже шмыгает только из-за этого.

Квартира Сонхва пахнет уютом, ёлочными ветками и мандаринами. Хонджун долго мнётся в дверях, нерешительно стаскивая с себя одежду, но Сонхва его не торопит. Только настаивает, чтобы тот помыл руки.

На кухню Хонджун заходит один в один, как дети после него: опустив голову, хмуро смотря из-под мокрых ресниц и делая вид, что щёки покраснели исключительно из-за холода. Сонхва вздыхает и действует по отработанной схеме, хотя перед ним и не ребёнок: усадить за стол, дать чай и – он сам себе не верит – конфеты «Моцарт». Хонджун смотрит на этот набор со скептицизмом, но чай всё же берёт. На усевшегося напротив Сонхва он старается не смотреть.

Как и с детьми, Сонхва даёт время прийти в себя, подышать и успокоиться. Только вот у Хонджуна сразу хмурость лезет на лицо, он прячется за сведёнными бровями и сопит в чашку, вполне явно демонстрируя нежелание начинать разговор. Но Сонхва всё равно рушит тишину.

– Из-за того, что ты тиранишь детей, тебе сегодня не принесли ни одного подарка, и ты расстроился.

– Спасибо, что проговорил это вслух, – морщится Хонджун.

Сонхва смотрит с сожалением. Неужели его это и правда так задело?

– Хонджун, я не пытаюсь сейчас поспорить. Я… Я даже понимаю твою позицию со строгим обучением, – Сонхва прикусывает губу, неуверенный, как вести этот разговор. – На самом деле некоторые из моих учеников стали лучше понимать мои требования после твоих занятий. Уён выучил интервалы! Но ты…перебарщиваешь. Сильно.

Хонджун не отвечает. Гипнотизирует чай в чашке, хмурит брови, скорее всего собирается снова возражать и доказывать, что без строгости дети ничего не учат. Но, в конце концов, со вздохом откидывается на спинку стула.

– Да, вероятно, ты прав…

Прав? Ему показалось? Сонхва отставляет кружку и поднимает брови, пытаясь поймать чужой взгляд. Но Хонджун, насупившись ещё больше, вообще отворачивается к окну.

– Ты что, только что согласился со мной?

Сонхва не верит ни этому, ни маленькой улыбке, мелькнувшей на чужих губах, пока Хонджун искренне не говорит:

– Ты не так плох, Пак Сонхва.

Он точно не спит? Хонджун признаёт, что он не настолько уж и бездарен? Сонхва хмыкает и улыбается дерзко. Теплоту на своих щеках он тоже игнорирует.

– О, да, я вообще самый замечательный.

Некоторое время они молча пьют чай, мирно отогреваясь после улицы. Хонджун, заметно расслабившись, разглядывает кухню: светлый гарнитур, десяток чашек, куча баночек, вероятно, с печеньем и конфетами, обои с ненавязчивым узором, на которых отлично выделяются все детские рисунки. Их много, каждый в рамочке под стеклом, подписанный именем и годом. В некоторых рисунках Хонджун узнаёт двор их школы, натюрморт с котом, развалившимся на клавишах, совсем детские рисунки цветов и животных и немного неуклюжий, но очаровательный портрет Сонхва. Хонджун щурится и переводит взгляд со стены на его лицо, внимательно всматриваясь, словно в сложнейшую партитуру.

– Откуда в тебе это?

– Что?

– Столько любви.

Сонхва сначала хлопает глазами непонимающе, а потом смотрит на кучу подарков у стола и нежно улыбается, вспоминая счастливые лица своих учеников.

– Когда отдаёшь много любви, она обязательно возвращается. Особенно когда это искренне, – он хмыкает и, чувствуя вдруг смущение, прячется за своей кружкой чая. – Тебе тоже стоит попробовать.

Тишина образовывается какая-то неуютная, напряжённая. Сонхва старается не обращать на это внимание. Но ловит взгляд Хонджуна. Решительный и твёрдый.

– Тогда давай сходим на свидание.

– Что?

– Я… Я хочу научиться дарить любовь. Тебе.

Молчание затягивается, повисшая неловкость давит на макушку, вжимая голову в плечи, и на уши, покрывая их румянцем. Свидание? С Хонджуном? С коллегой, которого Сонхва полгода мечтал прибить? Сонхва широко распахивает глаза и смотрит на него в растерянном ожидании, когда же Хонджун скажет, что это просто жестокая шутка.

Но всё ломается. Хонджун впервые смущается и выглядит до невероятного оробевшим и неловким. Только отпустившая грусть из-за учеников наваливается с новой силой. Он опускает взгляд в свою чашку, бубня:

– Прости, я...

Он вдруг теряет всю свою спесь, всю уверенность и строгость учителя сольфеджио. Сонхва отмахивается от всех неприятных ассоциаций, как от тумана. И, наконец, смотрит. Смотрит на привлекательного молодого мужчину, увлечённого своей работой, на талантливого пианиста, на коллегу, смущённого, но решившегося позвать его на свидание. Видит съехавшие очки, замявшийся воротник, крохотное пятно на рукаве от соуса из шаурмы. Сонхва видит. И чувствует, как совсем крохотные, нерешительные пузырьки счастья щекочут нос, когда он выдыхает:

– Да, – Хонджун резко поднимает глаза, замирая при виде чужой мягкой улыбки. – Да. Давай. Пойдём.

Они смотрят друг на друга, сияя робким теплом в глазах. Хонджун очаровательнейше смущается ещё сильнее и ёрзает на стуле.

– Мхм, хорошо... – краснота переползает на его щёки, и он хватает конфету, чтобы хотя бы немного себя отвлечь, жуёт сосредоточенно, с удивлением отмечая: – Конфеты очень вкусные...

Сонхва смеётся.

– Ну, это всё-таки Моцарт!