Помощь.

Золотые лучи утра струились сквозь шторы, касаясь двух спящих фигур. Ли Феликс, омега с миловидным, будто фарфоровым, личиком в россыпи веснушек, прильнул к широкой спине своего жениха. Его длинные, сияющие, как жидкое золото, волосы растрепались по подушке. Рядом, в своей комнате, еще спал его брат Минхо — омега с взглядом дикой кошки и статной, высокой фигурой, сбивавшей с толку всех, кто ожидал увидеть хрупкость.

Хван Хёнджин, альфа, чье тело было выточено в спортзале, а ум — в кабинетах большого бизнеса, первым почувствовал зов будильника. Он осторожно попытался высвободиться из цепких объятий.

—Может, не надо? — прозвучало ему в спину, голос Феликса был густым, как мед, и вязким, как сон.

Хёнджин лишь усмехнулся,мягко, но неумолимо освобождаясь.

— Надо, милый. Кто тогда будет баловать мое солнце? — Его пальцы ловко застегивали белоснежную рубашку, повязывали галстук — ритуал облачения в доспехи для мирной битвы за их благополучие. Легкий поцелуй в кончик носа, запах дорогого парфюма — и он исчез, оставив в доме пустоту, наполненную лишь тиканьем часов.

Время для Феликса растянулось, стало тягучим и томным. Пока внезапно, как удар тока, его не пронзила знакомая, но от этого не менее острая боль в низу живота. Волной по комнате разлился густой, сладкий, до головокружения, аромат — спелая вишня, треснувшая под солнцем. Тело вспыхнуло изнутри, а между ног стало тепло и мокро. Феликс ахнул, впиваясь пальцами в простыню. Течка наступила внезапно и властно.

— Минхо... — его зов был больше похож на стон, полный отчаяния и мольбы.

Дверь распахнулась. Минхо замер на пороге, его кошачьи глаза мгновенно оценили ситуацию: растрепанный брат, пьянящий воздух, полный призывных феромонов. Без лишних слов он подошел, его движения были спокойны и уверенны, и обнял Феликса за талию, чувствуя, как тот дрожит.

— Я помогу тебе, — его голос был низким, успокаивающим. В комнате, пропитанной ароматом вишни, теперь зазвучала нота фиалки — свежей, прохладной и чуть горьковатой. Это был запах Минхо. Одежда, шелестя, упала на пол. Феликс, уже не в силах терпеть, сбросил с себя все, оставаясь на кровати бледным, трепещущим видением. Минхо, не сводя с него глаз, достал из тумбочки Хёнджина квадратную упаковку. Звук разрывающейся фольги был неприлично громким в этой тишине.

Он устроился между раздвинутых ног брата, приставил головку к влажному, розовому входу.

— Расслабься, Феликс-и, — прошептал он и начал медленно, неумолимо входить.

Феликс откинул голову на подушки, и из его губ вырвался длинный, переломленный стон. Скоро к нему присоединились другие звуки: приглушенные шлепки кожи о кожу, влажное хлюпанье, прерывистое дыхание. Это было грешно, порочно, неприлично. Но их тела, кричавшие на языке феромонов, не знали запретов. Мир сузился до точки жара и трения.

Первым сорвался Феликс. Его тело выгнулось в судорожной дуге, он вскрикнул, глухо и бесстыдно, чувствуя, как горячее семя брызгает ему на живот. Минхо, стиснув зубы, нашел свой финал следом, в латексную ловушку, оставив их тайну физически недоказанной.

Они лежали, дыша навстречу друг другу в звенящей тишине. Запах вишни и фиалки медленно угасал, смешиваясь в тягостный, сладковатый сироп.

Об этом дне, как и о многих других до и после, знали только они. Хёнджин, с его пухлыми губами и уверенным взглядом, купавший Феликса в роскоши, не подозревал ни о чем. Это была их маленькая, липкая, отчаянная тайна, лежащая в самом сердце его, казалось бы, идеального дома.