Полюбить горгону

Шорох листвы вперемешку с шелестом скользящей по каменной глади чешуи отдается в ушах приятным и умиротворяющим звуком. Никакого пения птиц,никаких противных писков всякой мелкой живучей твари, лишь мертвая тишина. Прекрасная в своем притаившемся опасении,она окутывала всю поляну тяжелым шатром,чья тяжесть бархата словно бы придавливала все живое в немом поклоне перед ним. Покой,такой долгожданный и едва ли не праздный,вместе со вздохом наполняет грудь,мерно вздымающуюся под сенью теней.

Что может быть прекраснее такого пьянящего, как самое сладкое и головокружительное вино, раболепского отношения?

Откинувшись назад, подставляя личико под ласкающие лучи солнца, змей вальяжно оседает на своем "троне", лениво и столь же непринужденно оглядываясь вокруг.

Как жаль,что эти однотипные и трусливо дрожащие от одного лишь дуновения ветра кусты не могли заменить тех толп точно так же сгибающихся в немом поклоне людей,чье место всегда было подле ступеней его пьедестала.

Ах, как же скучало его сердце,привыкшее держать в своих руках столько трепещущих в ужасе жизней, в таком печальном и просто до глупости позорном уединении.

Озорные блики скользят по зелени хвоста,чей кончик изгибается в ленивой истоме,как будто стремясь поймать их. Искорки изумруда переливаются с вкраплениями темного малахита ,а когда кайма света ложится на их вытянутые края, они и вовсе начинают сверкать,подобно каменьям в короне монарха.

А ведь когда-то и он сам был подобен этим драгоценностям, своим величием озаряя стены тронного зала.. Лишь неверность своих людей заставила его пасть так низко.

Подставив шейку под щекотливые пальчики солнца, змей краем глаза наблюдает за отблесками металла, где подушечки тепла оглаживали драгоценный воротник. Этот литой "ошейник"-одно из тех немногих напоминаний его некогда былого величия. Его позорная удавка и горький осадок от падения вниз со своего пьедестала.

Тонкие брови изгибаются в недовольстве, в то время как хвост в приступе раздражения смахивает с себя уже надоевший свет. Так много долгожданного покоя и так мало желанного развлечения,чтобы заглушить в нем потоки непрошеных мыслей.

-"Где же этот несносный мальчишка?"

Лишь одна отрада была доступна теперь его холодному и жестокому сердцу.Рыцарь,поражающий даже горгону своей просто до одури безграничной добротой и щенячьей преданностью.

-"Настолько ли он не разумен, каким кажется на первый взгляд?"- из раза в раз задавался вопросом он,набюдая за сидящим у подолов его одеяний силуэтом. Покорно склоненная голова, точно у верного пса, ждущего команды хозяина; напряженная, готовая к исполнению любого хотения, напряженная тетива фигуры и робкий взгляд из-под чуть прикрытых ресниц, словно это была единственная вольность, которую он мог себе позволить. Всем своим существом молодой парень призывал воспользоваться этим самолично протянутым в руки даром. Джон не стал терять такую возможность. Стоило только проявить благосклонность к этому парнишке и позволить ему собственными руками затянуть удавку поводка на своей шее, как перед змеем предстал просто неограненный алмаз верности и бездумной преклонности. Которую он тут же, словно искусный мастер, стал оттачивать. Огранив его свободу, выточив просто бесподобно гладкую ,чтобы видеть в этом лике лишь себя, грань послушания,горгона получила это тельце в доспехах и со смешным названием "рыцарь" просто и без боя.

-"Какая шутка,однако..Именно такие же воины опозорили меня, сбили с моей головы корону и низвергли сюда,скитаться по пещерам и лесам,доживать свой век в этой унизительно щедящей "благородности" героев. Теперь один из них стоит передо мной на коленях так,как меня вынудили встать перед своим же народом.."- плавным взмахом кисти змей зовет Лололошку к себе,желая испить принесенный им кувшин с вином.

-"Как прелестно.. И жалко. Заставлю его страдать так,как заставляли унижаться меня". - Очерченные линией чешуек пальцы ласково оглаживают еще по-юношески припухлую щеку. Рыцарь прикрывает глаза ,доверчиво припадая к шершавой коже, в своем доверительном слепстве не замечая, как губы хозяина изгибаются в едкой и сладкой своим ядом ухмылке. Картина того, как эти синие, ясные ,словно ночное небо, глазки больше не откроются , а тельце не будет хранить в себе столь обжигающее тепло, ясно предстает перед змеем, вызывая внутри лишь удовлетворяющее спокойствие. Это будет достойной жертвой его ненасытному сердцу.

Беспокойный шум в виде хруста ветвей прерывает покой Джона. Покосившись через плечо, он наблюдает за бедными растениями,что с силой прогибались под мощной хваткой железных перчаток, взамен обдавая рыцаря фонтаном свежей листвы. Сталь доспехов мелькает среди кустов, пока ее чистое великолепие не предстает перед горгоной во всей своей красе, раздражая ее больше. Металл звенит ,грузно оседая на юном теле, сковывая его границами рыцарского этикета и долга. Всего лишь дешевая обертка,не иначе.

Забрало поднимается вверх ,и свежее,еще не тронутое серьезной щетиной и острым косяком скул, личико появляется перед ним. Едва поймав чужое внимание на себе, он склоняется перед восседающей на камне змеей,демонстрируя услужливость и податливость, высеченную из него собственными руками хозяина.

Вымуштрованно левая рука уходит за спину, в то время как вторая спокойно лежит на эфесе меча, чье лезвие сверкает в убегающих подальше от этого места лучах. Джон хмуро оглядывает клинок и,стоило только отражению его лица попасть на плоскую грань,оно показательно морщится, точно рыцарь перед ним стоял не в вычищенных до стертых ладоней доспехах, а по уши в болотной тине, с кусочками зацепившейся то тут,то там ряски.

Плохое настроение клокочет внутри,грозясь вылиться на своего виновника прямо сейчас: он ненавидел свое отражение, обезображенное этим чертовым змеиным проклятьем. И этот олух прекрасно знал об этом.

-Сколько раз я говорил тебе, чтобы ты не смел доставать свой меч в моем присутствии, если на то не было моей воли?

-Прошу прощения,мой господин. Мне нужно было срезать им ветви, чтобы проложить дорогу к вашим великолепным кольцам хвоста.

Змейки на голове Джона протяжно шипят ,порицая Лололошку за его дерзость,однако Джон призывает их к порядку: одного лишь движения пальцев было достаточно,чтобы они вновь скрылись в пушистой копне, прячась среди темного каштана.

-Я надеюсь,что ты принес то,что я просил.Иначе, как видишь,мои малышки будут недовольны.

Рыцарь кивает в подтверждение его словам и, дождавшись тихого повеления, передает горгоне вещь, надежно спрятанную среди складок простой деревенской рубахи. На какое-то время змей теряет к нему интерес, и юнец теперь может тихонько встать в сторонке, чтобы из своего угла, из тени господина, наблюдать за ним.

Да, многие могли бы назвать сумасшедшим того, кто без всякой дрожи в коленях стал бы так близко к чудовищу, чтобы полюбоваться его видом , однако он был одним из таких. Любимчик удачи, рождённый под покровительством богини жизни, непонятный в своём выборе и просто юродивый в своей любви, парень снова испытывал свое везение.

Иначе как можно было назвать то, что так случайно, подобно хрупкому, но крайне колючему цветку, сама судьба ниспослала ему в руки? Как же радостно трепыхалась его душа, когда перед глазами снова возникал этот дивный, дикий, но прекрасный в этом, гибкий силуэт. Сколько счастья испытывала его душа, стоило только заметить такие же искорки в уголках чужих губ и довольном подрагивании хвостика,когда его господин был в хорошем настроении. С какой же силой что-то сжималось и сдавливалось в груди, вызывая неимоверную боль,являющуюся отражением боли змея.

Кому, как не ему, единственному приближенному, было знать, как невыносимо чувствовал себя бывший монарх, некогда величественный, утопающий в волнах богатства и пожирающей тщеславности, теперь же несший тяготы своей новой жизни. Не раз верный рыцарь замечал, как кривился в своем неволии Джон, принимая от него крохи с барского стола. Кому-то вино и хорошее мясо могло показаться целым богатством, способным набить собой изголодавшийся желудок на еще несколько нелегких и жестоких дней, однако для того, кто принимал пиры в своей жизни чаще, чем простой рабочий видел в своих руках корку хлеба, это все было просто пустышкой.

Простые рубахи не шли на этом, пусть и обезображенное, но все еще нежное и знающее себе цену тело. Лололошке пришлось достать для него заграничный шелк,чтобы потом лично облачить горгону в сшитые им одежды.

Простого перстня,оставленного в память о былом прошлом и еще какой-то принадлежности к высшему роду, казалось мало на столь статной фигуре - и воин сносил ему лучшие серьги, позаимствованные из шкатулки самой принцессы. Девчушка ничего и не заметит, а его хозяину было нужнее.

Но всего этого было недостаточно. Горгоне нужно было чье-то сердце, которое восхищалось бы его сутью,понимало свое место рядом с ним, и здесь Ло вновь попытался пригодиться.

Любящая душа изо всех сил обожала прекрасную в своей жестокости, щекотливую в своем голоде и жадности, неспособную отдавать свои чувства в замен змею, каждый раз доказывая свою верность чем-либо. Его прекрасные пальчики укажут на что-то , и он это достанет. Сладкий и пьянящий голосок прикажет что-либо, и он уже будет готов совершить что его темной душеньке угодно, лишь бы он был счастлив.

Все ради этой извращенной любви,воспринимаемой за чистую монту наивным и глупым парнем.

-Господин,вы довольны?- наблюдая за шаловливой улыбкой, окрасившей это и без того идеальное личико,робко спрашивает слуга.

-Вполне. Лучше чем могло бы быть.Ты молодец,Лололошка.

Даже не поворачивая головы в сторону замершего Ло, горгона продолжает осматривать маленький клинок, крепко зажатый в своих руках. Янтарные, заключенные в темницу из собственного проклятья глаза сверкают острее любого лезвия, выражая все свое кровопролитное желание.

Отомстить,заставить страдать тех,кто когда-то посмел поднять свою грубую руку на его царскую неприкосновенность, и чьи гнилые рты кричали насмешки и колкие замечания в день свержения власти. Они заплатят все, за каждую содранную им чешуйку , когда в приступе злости он пытался сорвать с себя эту теперь не свою- чужую шкуру. За каждый болезненный стон, за тяжелый выдох,принесенные этим незаслуженным обращением.

Кровожадность в глазах любимого его не пугала. Пока жажда мести пожирала до конца уже практически обглоданную душу, Лололошка верил, что мог еще спасти своего возлюбленного. Сладкое "Ты молодец" все еще звенело в ушах глухого , в то время как глаза, невидящие и толики того, что творилось перед ним, заставляли щеки покрываться неровным румянцем. Слепец верил лишь в светлое и ласковое чувство "Любовь", не замечая, как крылья этой белой голубки уже давно опали, растоптанные подошвой тяжелых сапог, видя лишь свободно кружащиеся перья.

Влюбленный в горгону, сам того не осознавая, он не отрубал ей головы злобно шипящих змей, а взращивал клубок новых, сам утопая в их спутанных нитях.