Поль Сезанн

Анри Матисс — великий фовист — однажды сказал: «Поль Сезанн всем нам как отец». И таким образом озвучил единогласное мнение целой группы художников. Что же такого было в этом живописце, который жил затворником, подобно Дега, и педантично выписывал свои картины, не слишком отвлекаясь на тусовки и прочую малозначимую шелуху?

Поль Сезанн родился в Провансе и был единственным сыном в семье. Отец будущего художника въёбывал на работе, торгуя шляпами (в буквальном смысле), но позже переобулся в ростовщика, начав развивать свой бизнес. Дело пошло, а вместе с ним пошёл и лавандос в карманы молодому семейству. Сынишку родители просто обожали, особенно мать, и пока отец крутился, чтобы обеспечить семью, Полю позволялись всякого рода шалости по типу тэггинга на домашних стенах углём. Но le papa потел на службе не только из слепой любви к сыну и жене — он также делал ставку на то, что в будущем передаст предприятие отпрыску, поэтому к образованию маленького Поля подошли серьёзно, отправив его в весьма хорошую школу, а уже в шестом классе младший из Сезаннов был отправлен в престижный закрытый колледж Бурбон. Одним словом, с образованием парнишке нихуёво повезло и по окончанию учёбы он имел на руках, помимо диплома из престижной шараги, ещё и кучу полезных связей.

Забавно, что в колледже ежегодно проводился конкурс на лучший рисунок и Поль Сезанн — будущий именитый постимпрессионист — ни одного ебаного раза его не выиграл (зато выиграл его братишка Эмиль Золя — будущий классик французской литературы). Что мы говорим конъюнктуре? Правильно: соси хуй, мразь. 

После коляги Сезанн, видимо, посмотрел все туториалы по тайм-менеджменту и продуктивности, а потом компромиссно сел на три стула одной жопой, умудрившись угодить и отцу, и матери, и своим интересам — поступил на юрфак, а по вечерам ходил тренить руку и глазомер в местной школе живописи. Правда, изучать душное право его хватило лишь на два года, в то время как мечты о живописи только крепли.

Потратив несколько лет и тонну нервных клеток на метания между собственными желаниями и упёртостью отца, он всё же собрал яйца в кулак и переехал в Париж, где продолжил занятия живописью в мастерской Сюисса. Там он познакомился со столичными коллегами и обнаружил, что академический стиль — это, внезапно, скучно (вау вот это нихуя себе). Конечно, может быть, он подозревал об этом и раньше, но до провинции и, как следствие, до провинциалов, модные тренды доходят с задержкой. Этот срыв покровов окончательно вдохновил его на поиск и выработку собственного стиля. 

А в Париже скучно не бывает. Особенно если ты художник и живёшь где-то в девятнадцатом веке. Творчество, богема, тусовки: пошли интересные знакомства. Он закентил с Камилем Писсарро, который, как мы помним, обожал хантить и брать под крыло молодых-и-талантливых художников. Писсарро научил его технике раздельного мазка, выбору тона палитры и любви к пейзажам. И всё было бы хорошо, если бы не Сезанновская мнительность и неуверенность в себе.

Загнавшись, вестимо, в муках творчества, Сезанн в какой-то момент не выдержал и психанул, бросив живопись на какое-то время. В поисках рехаба, он скатался домой, поругался с отцом, а потом вернулся обратно в Париж — типичный трип драма-квин-артиста. И такое происходило в его биографии не единожды, ведь строгий нрав строгого отца стабильно мотал нервы двум непонимающим друг друга мужчинам, что сильно сказывалось на моральном состоянии Сезанна и его творчестве. Требовательность, как мы знаем, порождает перфекционизм. От него-то Сезанн и страдал: периодически он уничтожал свои картины, что, впрочем, вполне характерно для многих художников, так что точное количество созданных Сезанном работ установить не представляется возможным.

Прожив почти четверть века, Поль Сезанн впервые попал на выставку злоебучего Парижского Салона и увидел там скандальный «Завтрак на траве» Эдуара Мане, с которого очень жёстко охуел. Он окончательно убедился в том, что академизм — не единственный путь в искусстве. Но вместо того, чтобы законтачить с импрессионистами, он проебал мазу. Дело в том, что Сезанн был зажатым и стеснительным хиккой, и законтачить он мог разве что со своими кистями и холстом.

Избрав путь одиночки, будущий отец всея постимпрессионизма несколько лет пытался в соло попасть на выставку в Салон со своими поделками. Приходил. Получал отказ. Возвращался домой. Писал картины. Приходил снова. Не знаю сколько раз этот цикл мог бы повториться — упорству Сезанну, видимо, было не занимать — но в какой-то момент, на очередном предпоказе, к нему подошёл сам Эдуар Мане, бля буду, сам Мане, сам, чтобы растечься перед Сезанном в комплиментах мастерству. Волшебным образом после их знакомства молодой художник принял участие аж в двух выставках импрессионистов, несмотря на то, что к тому моменту он уже вполне уверенно двигался в сторону выработки своего персонального стиля. Ведь, в отличие от названных коллег, Сезанн интересовался не светотеневой динамикой или изменчивостью цвета в пространстве, а, наоборот, искал стабильности в их сочетании, стараясь показать максимально достоверно окружающий мир.

В поисках своего пути Сезанна изрядно помотало по крайностям. И эти метания можно проследить по эволюции визуала его творчества. К тому же он постоянно воевал с собой, пытаясь найти баланс и примирение своим полярным сторонам личности: южный темперамент и хикканскую застенчивость, религиозность и открытость новым взглядам, и так далее. Естественно, сверху на всех этих приколах лежал десятитонный груз неуверенности в себе. Ранние его работы были супер мрачными, очевидно-непрофессиональными и иногда даже втупую скопированными со старых мастеров. Но после Парижа, некоторых успехов и приятных знакомств с импрессионистами дело пошло веселее. 

Сезанн тащился от геометрии, так что, когда довелось приобщиться к пейзажам под началом Писарро, он с нулевой начал делать это по-своему. Взяв у коллег светлую лайтовую палитру, он большее внимание уделял грамотной передачи пространства в своих картинах, не забывая делать это именно так, как видел он сам. 

В конце-концов, Поль Сезанн отказался от традиционного изображения перспективы. И вот почему: люди видят — думал он — окружающий мир двумя глазами, ведь у нас бинокулярное зрение, значит объекты на картинах нужно изображать одновременно как бы с двух точек, типа в двойной перспективе. Так что, если посмотреть на его натюрморты, можно заметить, что предметы изображены одновременно как бы на уровне глаз и в то же время немного сверху. Законы прямой линейной перспективы на картинах мастера просто пошли нахуй за банальной ненадобностью. И именно этот хитрый ход открыл впоследствии проход к кубизму, футуризму и конструктивизму, где трёхмерное пространство никого не ебёт в принципе.

Поль Сезанн, официальный и фактический отец постимпрессионизма, признанный художник и мастер, обрёл славу и респект не столько из-за найденного им пути к новым стилям, ставшим главенствующими в двадцатом веке, сколько из-за многочисленных попыток этот путь найти. Его главным интересом и целью было использовать живопись в качестве инструмента познания мира. Иногда в дотошно-реалистичном, а иногда в символико-религиозном, эзотерическом, смысле. Пиздёж за искусство он, кстати, считал «почти бесполезным занятием», а практику, в состав которой входят ошибки и успехи, отличной компенсацией за незнание каких-либо теоретических тонкостей.