Покоритель Сердец. Часть 2

Люди делятся на две категории – те, кто хотят, чтобы им было хорошо, и те, кто хотят, чтобы другим было плохо. А если кто говорит, что хочет, чтобы другим было хорошо, тот обманывает себя и другим. Такой человек либо делает хорошо себе, помогая союзникам, либо делает плохо другим, помогая врагам своих врагов.

На счет себя Грима Гнилоуст не обманывался. Он давно разочаровался в идее того, что у него все может быть хорошо. И из желаний у него оставалось только желание увидеть весь мир в огне. Поэтому он служил Белому магу. Не за страх, не за совесть, даже не за материальные блага, а исключительно за возможность однажды увидеть голову Теодена на пике.

И все-таки Саруман был Гриме противен. Грима испытывал к своему господину тупое раздражение, которому даже не мог найти адекватного выражения. На его взгляд, Саруман испортил себе жизнь исключительно сам. Кто такие Истари Грима знал только примерно, на уровне общих черт, но дурачком не был, и осознавал, что среди себе подобных Саруман занимал не последнее место. Кто ж не знал, кто здесь глава Совета Мудрых? Да все знали, даже простые люди, далекие от магии как Шир от Мордора.

За каким лядом можно было из таких условий, с такого места, о котором можно только мечтать, бросить все, порвать отношения с союзниками и присягнуть Владыке Саурону, Грима даже представить себе не мог. Он искренне считал, что Белый маг взбесился с жиру и сам испортил себе всю жизнь.

Представьте себе умирающего от жажды нищего в пустыне, на глазах которого богатый турист на минивене выплеснул на песок пару литров воды, потому что ему не понравился вкус – примерно такой уровень ненависти испытывал к своему хозяину Грима.

Впрочем, в служении злу были свои плюсы. Во-первых, мысль о казнях и массовых убийствах грела душу. Во-вторых, принесенную с набегов и мародерств добычу орки делили так неаккуратно, что перепадало и ему. В-третьих, на стороне, зла, оказывается, проходят самые интересные попойки.

Король-Ведьма Ангмара устраивала попойку примерно раз в месяц, и никто не пытался прикрыть их красивым словом «пир» в отличие от попоек, которые устраивал король Теоден. У злодеев все было как-то проще с тем, чтобы пить до полуночи и плясать до рассвета. Гриму на эти праздники жизни никто не приглашал, зато приглашали Сарумана, к которому Грима прилагался как к слуга – Белый маг почему-то не хотел, чтобы ему за столом прислуживали орки.

В Моргуле все было не как в Медусельде. Оркестр из орочьих барабанов имел примерно нулевое представление о нотной грамоте, но что-то в их мелодиях было. Представители сил зла, ценившие хаос, пили все скопом, а потом Хамул Тень Востока вприсядку плясал на столе. Грима крепко сомневался, что призрак может напиться, и считал, что бывший король истерлингов просто пользуется моментом. А еще слух о наличии у него четырех жен оказался ложью. То есть, жены были, но не одновременно, а одна за другой, разбросанные по трем тысячам лет его жизни. Последняя вообще была шестьсот лет назад.

В тот раз у орков Моргула был своего рода турнир. Король-Ведьма любила масштаб и тяжелую роскошь. В шелковых флагах и высоких трибунах все кричало «Я прекрасная принцесса», а в боевых чудовищах и шипастых доспехах – «Я могущественный король». Одно другому не мешает.

Она стояла наверху самой высокой трибуны, несомненно пугающая и несравненно прекрасная. То есть, на самом деле, Грима понятия не имел, как ангмарская ведьма выглядит, для него она казалась куском черного призрачного дыма, обычно в доспехах, а сегодня в платье и плаще, расшитом шпинелью. Но, во-первых, страдал же его господин по ней из-за чего-то? А, во-вторых, когда-то король была принцессой. А принцессы красивые все.

Кстати говоря, Грима понял, что это женщина с первого взгляда. Король-Ведьма, в доспехах и огромном меховом плаще, ввалилась в Изенгард и долго скандалила с Саруманом. Грима, в которого швырнули тем самым плащом, понял хорошо если половину. Но женский пол короля опознал сразу. Это ж в каких сумерках нужно было главу назгулов увидеть, чтоб принять кого-то с очевидно женственной походкой и таким высоким голосом за мужика? Впрочем, многие люди на стороне света под страхом смерти не признали бы, что всю ночь удирали от женщины.

Король-Ведьма толкала речь перед своими орками, агрессивно-счастливыми по случаю возможности подраться не до смерти, а потом получить мяса вообще всем.

– Победителем будет считаться тот, – она сняла длинную шелковую перчатку, – кто возвратит мне мою перчатку. А в качестве подарка тот, кто проявит свою верность, получит поцелуй своего Короля!

Перчатка, отпущенная своей хозяйкой, медленно полетела к земле. Орки взревели и невиданным энтузиазмом кинулись ее ловить. Саруман фыркнул что-то под нос. Грима не расслышал, но, скорее всего, там было что-то на уровне «почему опять не я». Хотя, если так, что мешает Саруману вмешаться в турнир? Гриме вообще казалось очень странным, что у его господина не ладится с женщинами, при его-то могуществе.

В тот день Гриме повезло случайно. Повезло только потому, что он не рассчитывал на везение и не желал его. Перчатку подхватил ветер, забросив на флагшток у края трибуны. Саруман бросил на него взгляд, означавший «а ну-ка разберись, тупое ты создание, а то у приличных людей испорчен праздник».

Кряхтя как человек, не имеющий ни малейшего желания лезть на этот кошмарный край трибуны, Грима семенящим шагом пробрался к перчатке, надеясь, не наступил на ногу никому из благородных господ. Кусок черного шелка опасно колыхался, а внизу орки, как завороженные, подпрыгивали и лезли друг другу на плечи, надеясь до него добраться. Зажмурившись, Грима подцепил перчатку и резким рывком сдернул с флагштока. Кажется, она слегка надорвалась.

Он с поклоном протянул перчатку Король-Ведьме, чтобы она бросила ее еще разок, с учетом скорости ветра. Она не взяла перчатку. Вместо этого ведьма схватила его за ворот рубашки и рывком подтянула к себе.

«Ну, все», – подумал Грима. – «Я прожил хорошую жизнь».

А потом она его поцеловала. То, что технически перчатку вернул именно он, а, значит, и награду ему, до Гримы дошло далеко не сразу. Сначала он ощутил холод. Как будто макнули лицом в сугроб. А его часто макали лицом в сугроб, ему было с чем сравнивать. Он попытался ответить на поцелуй, но получилось только по-дурацки шлепнуть губами, куда-то в бледный ледяной туман, которым было ее лицо для него.

Грима физически ощущал, как внутри него что-то ожило. Не любовь, нет. Он не смел любить такую женщину, ему не хватало смелости даже чтобы представить себя ее пажом, не то, что распутным любовником.

Живое и мертвое всегда идет рука об руку. Король-Ведьма была мертва, но от ее силы в мужчинах что-то оживало. Своего рода вытесненная, загнанная в тень часть их души снова вступала в свои права. В Сарумане проснулся глупец, которым он был до того, как стать мудрым. В одном Нуменорском короле три тысячи лет назад проснулся искатель приключений, до того, как он стал политиком и интриганом. В неком светлом эльфе, о котором Грима не знал, а вы, читатели, еще узнаете, проснулся безжалостный убийца и разбойник, которым только строгая эльфийская культура не дала ему стать.

В Гриме снова восстала надежда. Надежда на то, что жестокий переменчивый мир встанет на его сторону. Что однажды он будет у власти и их всех найдет. Кого всех? Да вообще всех, от принца Эомера (примитивное животное) и принцессы Эовин (высокомерная дрянь) до Сарумана (будет знать, как отвешивать ему затрещины).

Впервые за много лет он снова захотел, чтобы ему было хорошо.

***

Под утро в Минас-Моргуле было тихо – все отсыпались после вчерашнего пира, поэтому Гриме никто не встретился на протяжении всего пути через дворец. Он планировал черное и гнусное дело: забрать на память о сегодняшнем триумфе хоть какой-то трофей. В идеале – шоссы, чулки, надеваемые под доспех. О да, обладать чулком королевы, почтившей его поцелуем, было бы прекрасно. Это нужно было ему... для поднятия боевого духа. И вообще, не Эовин единой.

Откуда Грима знал, где находятся покои Король-Ведьмы? Однажды она и Саруман задумали какой-то мудреный магический эксперимент, и Саруман заставил Гриму нести в покои ведьмы багаж каких-то трав и камней. А на такие вещи у Гримы, как у заправского извращенца, была отличная память.

И все бы ничего, но прямо у дверей он столкнулся с собственным господином. Тот, судя по гнусной роже, тоже планировал обзавестись каким-то трофеем. А то и магическим запечатленным образом прекрасной ведьмы для своих пошлых цветных иллюзий.

– Что ты здесь делаешь, червь!?

– А вы, господин?

Саруман уже хотел задать Гриме трепку, но его прервал мелодичный и удивительно жуткий женский смех. Дверь королевских покоев со скрипом раскрылась и из нее повеяло холодом. Дверной проем был темнее всего вокруг, чернее черных теней по углам. Не было видно ни самой Король-Ведьмы, ни предметов мебели, ничего, кроме жуткой, пульсирующей, голодной тьмы.

«Входите, если сможете. Но не убивать не обещаю».

Они сбежали оба, каждый в свою сторону.

***

– Хамул, – задумчиво сказала Король-Ведьма, – у тебя есть этому хоть какое-то разумное объяснение? Почему я нравлюсь таким мужчинам?

– Не только таким, госпожа.

– И все же.

– Полагаю, слабые тянутся к силе, госпожа. Все хотят вашего покровительства, госпожа. Наконец, вы очень красивы.

– А еще баснословно богата, – усмехнулась она очевидной, но сдержанной лести и невзначай задела крупные серьги из лазуритов в золотой оправе. – Думаю, после победы над Гондором, можно будет выйти замуж за Сарумана.

– Считаете, госпожа? – голос Хамула дрогнул ровно на ту долю секунды, чтобы ведьма заметила, но он решил, что успел скрыть эту дрожь.

– Сказала же, возможно. Присоединю к своим владениям Изенгард, разберусь в работе его мастерских, а потом убью, – Король-Ведьма взглянула на карту, прикидывая, стоит ли Изенгард того. – Но сначала нужно выяснить, как убить волшебника.

– Не думаю, что его владения того стоят, госпожа. Когда мы победим, вы будете сидеть на троне Гондора.

– Ты вернешься в Рун или предпочтешь остаться моим генералом и советником? – она повернулась к нему спиной, выглядывая в окно, на арену.

– Останусь с вами, госпожа.

– Это хорошо, – ответила ведьма, не оборачиваясь. – Ты самый ценный из моих подчиненных.

Хамул, влюбленный в свою госпожу последние пятьсот лет, просиял.