Пока ты спишь.

Линч заснул, уткнувшись в старую книгу, страницы которой были слегка потрёпаны, а края пожелтели от времени. Пальцы ещё держали уголок страницы, словно собирались перевернуть её, но усталость взяла верх. Глаза, недавно скользившие по строкам, теперь закрыты, ресницы дрожат в слабом свете лампы. Она стояла на столе, склонив свой узкий абажур, будто присматриваясь, и отбрасывая на стены мягкие золотистые пятна света. Этот свет был тёплым, но недостаточным, чтобы рассеять густую тень, окутывавшую дальние углы комнаты. Тёмные волосы чуть растрепались, пряди падали на лоб, создавая небрежную рамку вокруг лица. Щёки чуть впалые, а губы едва приоткрыты, словно ещё мысленно продолжал беседу с героями книги, даже во сне. На лбу виднелась лёгкая складка, будто бы что-то обдумывал перед тем, как провалиться в дремоту. Книга лежала открытой на столе, её обложка была выцветшей, а корешок потрескался, показывая следы времени и частого использования. Она казалась важной для него — не просто вещью, а чем-то большим, почти личным. Быть может, это был дневник, или роман, который он перечитывал снова и снова, находя в нём ответы на свои вопросы. Тишина в комнате была почти осязаемой, прерываемой лишь редким потрескиванием лампочки или скрипом деревянного пола, как будто дом тоже дышал вместе с ним. За окном медленно падал снег, и редкие хлопья прилипали к стеклу, образуя узор из точек и линий. Он не заметил этого. Не заметил, как ночь вступила в свои права, окутывая пространство мягкой темнотой и размывая границы между реальностью и сном. Воздух в комнате был пропитан ароматом бумаги — старой, чуть сырой, с нотками пыли и чернил. Где-то в углу стояла чашка с недопитым чаем, остывшая и забытая, её края покрылись тонким налётом янтарного оттенка. Тени от лампы медленно качались по стенам, как будто комната жила своей собственной жизнью, а он в этот момент был её частью — уязвимый, тихий и, возможно, впервые за долгое время позволяющий себе расслабиться. Джон остановился у стола, не сразу решаясь нарушить тишину. Он смотрел на друга, и в груди медленно нарастало тягостное чувство. Тот сидел, склонившись над книгой, дыхание было размеренным, почти бесшумным. Свет настольной лампы мягко очерчивал его профиль, выхватывая из полумрака тени под глазами и чуть сжатые губы, будто во сне всё ещё пытался что-то обдумать. Он знал, что тот, скорее всего, долго не ложился спать. Это было привычным для него — часами вчитываться в текст, не замечая, как ночь сменяет вечер. Парень часто терялся в своих мыслях, уходил в себя, и это пугало. Казалось, будто он сознательно отделялся от всего остального мира, строил вокруг себя невидимые стены. Плед, который взял с дивана, был старым, но тёплым, с чуть выцветшим узором и протёртыми краями. Он знал, что спящий любил этот плед. Возможно, из-за того, что с ним было связано что-то важное, или просто потому, что напоминал о чём-то тёплом и домашнем. Подходя ближе, почувствовал лёгкий запах бумаги и чернил, смешанный с ароматом старого дерева и чего-то ещё — может быть, чая или же кофе, который тот, как обычно, забыл допить. Этот запах был почти уютным, но одновременно вызывал странное беспокойство. Он наклонился, стараясь не издать ни звука, и осторожно накинул плед на его плечи. Ткань мягко легла, слегка сомкнувшись вокруг фигуры. На мгновение  замер, наблюдая, как плечи друга чуть приподнялись от вздоха, и в этот момент ему показалось, что тот вот-вот проснётся. Но в ответ лишь шевельнулся, едва заметно сдвинув голову ближе к книге, и снова затих. Он невольно задержал дыхание. Пальцы замерли в воздухе, прежде чем решился коснуться его плеча. Осторожное движение, почти как прикосновение к тонкому стеклу, которое могло треснуть от слишком сильного нажатия.

— Опять забываешь про себя... — едва слышно прошептал он, почти не надеясь, что эти слова смогут достучаться до того.

Голос прозвучал глухо, растворившись в тишине комнаты. Знал, что ответа не будет. Он не услышит его. Или, даже если услышит, сделает вид, что не услышал. Тот всегда так делал — уходил от разговоров о себе, будто боялся признать свою усталость. Шатен стоял так ещё несколько секунд, затем отступил на шаг, с трудом заставляя себя не разбудить его, ни заговорить, ни попытаться вытянуть его из этой бесконечной погружённости в мысли и книги. Знал, что сейчас это было бы бесполезно. И всё же ему было тяжело оставить друга вот так — одного, в тишине и полумраке. Он не спешил отводить взгляда. Всматривался в лицо Егора, ловя каждую едва заметную деталь — лёгкие тени под глазами, чуть подрагивающие веки, уголок губ, дрогнувший, словно в отражении случайной мысли, ускользнувшей из глубины сна. Знал, что даже сейчас, в этой кажущейся тишине, мысли того не замирали. Они, как водоворот, кружили в голове, толкаясь друг о друга и не давая покоя. Этот тревожный ритм был слишком знаком. Он видел его прежде — в долгих ночах, когда приятель сидел в полумраке, окружённый стопками книг и исписанными листами, забывая о времени и о себе. Тогда, казалось, что он растворялся в этих строках, словно пытался найти в них ответы, которые упорно ускользали. И вот теперь, даже сквозь сон, выглядел так, будто всё ещё искал — что-то, что, возможно, даже сам не мог до конца объяснить. Он провёл пальцами по растрёпанным волосам, чуть пригладив непослушные пряди, но тут же отдёрнул руку, будто испугавшись, что этим жестом мог вторгнуться в чужой хрупкий мир. Но тот даже не шелохнулся, только чуть глубже вздохнул, это движение было почти болезненно — тонким, как едва слышимый вздох дома ночью. Тишина вокруг сгущалась, опускаясь на плечи, как невидимый груз. Лампа всё ещё бросала тёплый свет, но он уже казался приглушённым, будто устал освещать эту сцену — двоих друзей, погружённых в тени своих мыслей и молчания. Он сел рядом, опираясь локтями на колени, и сжал руки в замок. Ему хотелось сказать что-то, но слова не находились. Да и вряд ли они были нужны сейчас. Просто сидел, прислушиваясь к дыханию друга, следя за тем, как мягко поднимается и опускается грудь, будто проверяя — действительно ли тот хотя бы на мгновение отпустил свои тревоги. Но даже сидя так, рядом, чувствовал, как тихая беспомощность медленно подкрадывается к нему. Он знал, что не сможет избавить его от всех этих мыслей, от той внутренней битвы, которую вёл уже слишком долго. И всё же остался, потому что в такие моменты это было единственное, что он мог сделать — быть рядом. Тёплый плед чуть соскользнул с плеч, и он осторожно поправил, будто пытаясь удержать эту зыбкую защиту от холода и тьмы. Снова посмотрел на лицо того — уставшее, слишком напряжённое даже во сне — и почувствовал, как внутри снова сжалось сердце. Брюнет выглядел таким беззащитным в этот момент. И все что хотелось это защитить его — от всего, что мучило изнутри. От этих бесконечных вопросов, на которые он отчаянно пытался найти ответы. От самого себя.