Пока ты спал

Когда Айден спит его лицо почти не меняется. Разве что брови наконец расслабляются и разглаживается залёгшая между ними морщинка. Но всё равно на него хочется смотреть. Запоминать каждую деталь, каждую складку кожи, каждый оттенок на его бледном лице.

Есть что-то в Айдене притягательное. Необычно красивое. И дело не в его тонком правильном профиле лица, не в том, как осторожно дрожат ресницы, отбрасывая тени в полуденном свете. Среди аристократии много красивых людей, утонченных и будто слепленных скульпторами, очарованию которых посвящали рифмы и писали картины.

Николас пытался несколько раз перенести то непонятное чувство восхищения и умиротворения, весь тот странный трепет, который он испытывает, когда видит задремавшего Айдена в их комнате или на столе в библиотеке. С другими всё было просто — слова сами складывались в строки, а строки в ритмичные стихи. Но с Айденом не выходило. Казалось что чернильные завитушки, сворачивающиеся в буквы, просто не способны запечатлеть этот момент на бумаге. Они не способны повторить едва заметные вздохи, безмятежность чужого сна и тот самый оттенок прикрытых губ, не изогнутых ни в улыбке, ни в любой другой эмоции.

Замерев с ручкой между пальцев над так и недописанной домашкой, Николас опять залип. Вымотанный учёбой, разморенный теплом и горячей обеденной едой, Айден просто задремал, давая последним тёплым осенним лучам ласково скользить оп его щеке. Подложенный под голову пиджак примялся рукой, бросая на кожу едва заметный тёмно-синий рефлекс. Если бы Николас был художником, он бы использовал на картине в этом месте бледно-голубой.

Рассматривать спящих людей вроде как считается неприличным, но Николас не может отвести взгляд. Хочется впитать каждую детальку, даже самую незначительную, и бережно сохранить в уголках памяти.

Принцы не вечны. Как и молодость. Как и такой беззаботный тихий сон, аккуратно накрывший Айдена своим одеялом. Когда-нибудь Айден станет императором, на его голове будет сиять фамильная корона, а с плеч ниспадать тяжёлая мантия. Когда-нибудь эти скулы и подбородок покроются тёмной щетиной, а меж бровей морщинка не разгладится даже во сне. Когда-нибудь эти синяки под глазами будут не от бесконечной зубрёжки, а долгих бессонных ночей в кабинете.

Пройдёт десять лет, двадцать, тридцать, может быть, их дороги однажды разойдутся, но сейчас Николасу хочется остаться в этой самой секунде, в том неясном трепете, которой рождается где-то в глубине его души. В сияющем блеске тёмных волос и упавшей на лоб чёлки, которую Айден обычно убирает назад.

Никакая бумага и никакие слова не смогут передать то, как много Айден стал значить для Николаса. И как много в нём той красоты, что не видна обычному глазу. Равенскорты все поголовно красавцы, чего стоил один Конрад, но Айден... Николасу кажется, что он уникален. Он очень похож на Александра, пусть Николас и видел его всего несколько раз вживую, портреты императора были везде, но всё равно не то.

Мягкий и нежный, как едва распустившийся цветок в саду, и острый, как кинжал. Его красота не могла скатываться до банального «прекрасный» или «утончённый» — он был всем и сразу, и одновременно не был таким совершенно. Люди искусства, такие как Николас, любят понятные образы. Луна, солнце, звёзды, цветы, море, небо.

Айден похож на тень, упавшую от лунного света. Неосязаемый. Хрупкий. Угольно-чёрный, почти что всепоглощающий. В его движениях грация принца и жёсткость храмового мальчишки, привыкшего к ручному труду. В его мимике едва читаемые настоящие эмоции и выверенная осторожность. В его характере нет ничего изумительно галантного, он тот ещё тиран, особенно по утрам.

И всё же Айден прекрасен. В своей неидеальности или, наоборот, слишком хорошей сочетаемости с внутренним миром самого Николаса.

Если бы Николас был художником, он бы не использовал краски, чтобы передать его образ. Возможно, он бы даже не изображал его как есть. Метафоры, метафоры, одни метафоры. Сидящий на короне ворон. Первый опавший лепесток отцветшей угольной розы. Его тени, неясными всполохами сливающимися в едва узнаваемый силуэт.

Но Николас не рисует. Он пишет, разливая мысли чернилами по бумаге, собирает собственные образы по кусочкам и прячет их между строк. Айдена хочется спрятать. Как будто это мягкое тёплое солнце способно его уничтожить, если вытащить бумагу на свет. Укутать в тени и оставить в них же, там, где ему комфортно, где его стихия.

— Бычьи кишки, — сонное бормотание не рушит очарование момента. Николас и не осознаёт, что едва дышал всё это время, пока воздух не пробирается обратно в лёгкие с болезненным свистом. Айден не дёргается, не вскакивает, только приоткрывает глаза и едва заметно морщится.

— Доброе утро, — Николас подпирает голову рукой, навалившись на стол. Айден тихо вздыхает и сонно моргает.

— Добрый вечер скорее. У меня ужасно ноет плечо, — сонливость и умиротворение, царившее над столом секунду назад, разливается по связи с ощущением тупой боли. Николас держит собственный трепет глубоко внутри, там, куда даже тени Айдена достать не могут, но всё равно смотрит. Жадно. Впитывает каждое движение и оттенок его голоса.

— Ты так сладко храпел, даже будить не хотелось.

— Я не храплю, — быстро, даже слишком быстро отзывается Айден, соскребая себя со стола. Хотя он просто поднимается обратно в вертикальное положение, выпрямляя спину, Николас физически ощущает, как ему хочется уснуть обратно.

— Рассказывай, — Николас поспешно убирает ногу из-под стола, когда слышит, как Айден двигается в его сторону. Чтобы не пнул и не испачкал чистые брюки.

Айден морщится, закатывает глаза и потягивается, хрустя суставами. Пиджак остаётся забытым на столе рядом с открытой книгой. Николас почти забыл про домашку, разглядывая спящего Айдена, но бодрствующий Айден очень резво напоминает о первопричине их нахождения здесь.

А вот Николас не прочь посмотреть ещё немного на рассеянный умиротворённый свет на коже. И, может быть, снова коснуться его губами. Невесомо. Как тень.