Пока ты не поверишь.

Город за окном дышал приглушённым гулом, далёкими сиренами и мягким светом фонарей, льющимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Этот свет рисовал на стенах спальни бледные геометрические узоры и серебрил спутанные каштановые волосы Уилла, безмятежно спящего на своей половине кровати.

Майк смотрел на него. Смотрел сквозь пелену ужаса, который всё ещё держал его в своём ледяном кулаке. Сердце колотилось где-то у самого горла, гулкое и болезненное, а в ушах стоял звон — отголосок последней фразы, брошенной Уиллом во сне. Во сне, который не был реальностью, но ощущался реальнее всего на свете.

Там, в этом кошмаре, не было монстров из изнанки, не было тёмных тварей и кровавых небес. Там было кое-что страшнее. 

Был Уилл. Его родное, любимое лицо, искажённое усталой, терпеливой грустью. Его глаза, всегда смотревшие на Майка с тихим, всё понимающим обожанием, вдруг ставшие пустыми и безразличными. 

«Я больше не могу, Майк. Ты душишь меня своей… своей неуверенностью. Я думал, что смогу, но я устал убеждать тебя в том, что ты хороший. Ты сам должен в это верить. А я так больше не хочу. Просто… отпусти меня». 

Слова, произнесённые спокойным, лишённым злобы голосом, стали острым лезвием, вспоровшим грудную клетку изнутри.

Майк резко сел на кровати, хватая ртом воздух, как утопающий. Слёзы текли по щекам горячими, безостановочными дорожками, пропитывая ворот старой футболки. Его трясло. Крупная дрожь била изнутри, и он инстинктивно обхватил себя руками за плечи, пытаясь унять эту тряску, собрать себя по кускам. Дыхание вырывалось судорожными, рваными всхлипами, слишком громкими в этой стерильной тишине спальни.

Он повернул голову и посмотрел на Уилла. Тот даже не пошевелился. Спал на боку, подложив ладонь под щёку, и его дыхание было ровным и глубоким. Безмятежный, находящийся где-то далеко отсюда, в мире своих спокойных снов. 

Сейчас он не был тем Уиллом из кошмара. Сейчас он был настоящим — всё тем же мальчиком, которого Майк знал всю свою жизнь и любил, казалось, ещё дольше. Но ядовитое семя сомнения уже было посеяно. Оно проросло корнями глубоко в сознание, шепча на ухо свою отраву: «Это был не просто сон. Это предупреждение. Так и будет».

Осторожно, стараясь не потревожить Уилла, Майк спустил ноги на пол. Ковёр под босыми ступнями показался колючим и чужим. Он накинул на плечи валявшееся на стуле худи — первое, что попалось под руку, — и на цыпочках вышел из спальни, плотно притворив за собой дверь. Ему нужно было пространство, нужен был воздух, нужно было сбежать из комнаты, где сам воздух, казалось, был пропитан его паникой.

Балконная дверь поддалась с тихим скрипом. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, принеся с собой запахи мокрого асфальта, пыли и выхлопных газов — запахи города, который никогда не заканчивается. Майк вышел, опёрся локтями на перила и вдохнул полной грудью. Холод немного отрезвил, но не унял внутреннюю дрожь. Навязчивые мысли, мерзкие и липкие, продолжали свой хоровод. 

«Ты правда думал, что это навсегда? Что такой парень, как Уилл, действительно останется с тобой? Ты — вечная проблема, Майк. Ты — ходячее извинение. Сколько можно твердить ему о своей никчёмности, прежде чем он поверит? Прежде чем он устанет доказывать тебе обратное?»

Пальцы нащупали в кармане худи мятую пачку. Он не гордился этой привычкой. Она появилась как-то незаметно, как тихий, постыдный способ занять руки и лёгкие чем-то, кроме крика. 

Майк знал, что Уиллу не нравится запах. Уилл никогда не ругал его, но он чуть морщил нос, когда Майк заходил с балкона, и тогда Майк чувствовал себя виноватым вдвойне. 

Но сейчас ему было жизненно необходимо чем-то заглушить тошнотворный ком в горле, дать себе минуту иллюзорного спокойствия. Он чиркнул зажигалкой. Маленький огонёк осветил на мгновение его бледное, залитое слезами лицо и дрожащие губы. Он глубоко затянулся, и горький дым обжёг горло. Яд, нейтрализующий другой, внутренний яд.

Он не знал, сколько простоял так, глядя на плывущие внизу огни фар и светящиеся окна небоскрёбов. Каждый из этих огоньков был чьей-то жизнью, чьей-то спальней, где люди, возможно, спят спокойно, не боясь, что их любовь — всего лишь чудовищная ошибка, которую рано или поздно исправят.

— Майк?

Голос прозвучал неожиданно, совсем рядом, заставив его вздрогнуть всем телом. Тихий, хриплый со сна, полный тревоги. Майк резко обернулся.

В проёме балконной двери стоял Уилл. Лунный свет падал на него, делая фигуру в белой футболке и клетчатых пижамных штанах почти призрачной. Волосы были взлохмачены, а глаза — те самые глаза, что во сне смотрели с холодом, — сейчас были широко распахнуты и полны растерянности. В них читался немой вопрос, страх и какое-то беззащитное, щенячье непонимание. Уилл смотрел на заплаканное, опухшее лицо Майка, на тлеющий огонёк сигареты в его пальцах, и в этом взгляде была не злость, а боль. 

Боль, которую Майк ему причинял.

Стыд обжёг сильнее, чем табачный дым. Майк поспешно отвернулся, одним резким движением затушив сигарету о металл перил, и тут же принялся тыльной стороной ладони, как ребёнок, вытирать мокрые щёки. Жест был дерганым, суетливым, выдающим его с головой.

— Я сейчас… прости, — голос был сиплым, чужим. — Я проветрюсь немного и приду. Нужно, чтобы запах выветрился. Я знаю, что ты не любишь… Прости.

Слова были мелкими, глупыми, бессмысленными. Он извинялся за сигареты, в то время как душа разрывалась от извинений совсем другого масштаба. Майк не смотрел на Уилла, он смотрел куда-то в сторону, на стену соседнего дома, на собственные босые ноги, куда угодно, лишь бы не видеть этого пронизывающего взгляда, который, как ему казалось, видел всю его гнилую, жалкую суть.

Уилл ничего не ответил на эти слова. Он просто сделал шаг вперёд, ступая босыми ногами по холодному бетону балкона. Майк услышал это приближение, ощутил тепло его тела совсем рядом, и это заставило его замереть. А затем руки Уилла обвились вокруг него, крепко, надёжно, заключая его в кокон тепла и покоя, которого он, как ему казалось, не заслуживал. Уилл прижался щекой к его спине, туда, где под тканью худи всё ещё бешено колотилось сердце.

— От меня несёт… — начал было Майк, пытаясь высвободиться, но его перебили.

— Тш-ш-ш, — тихий, успокаивающий звук раздался у самого его уха. — Помолчи. Пожалуйста.

Уилл мягко, но настойчиво развернул его к себе лицом. Его руки переместились на плечи Майка, а затем одна из них скользнула вверх и легла на его влажную, всё ещё пылающую щёку. Ладонь была тёплой. Это прикосновение было якорем, выдернувшим Майка из пучины хаоса и вернувшим в реальность. Уилл чуть приподнял голову, заставляя Майка встретиться с ним взглядом. Его глаза в лунном свете казались бездонными, в них стояла такая всепоглощающая нежность, что у Майка перехватило дыхание. Это не был взгляд из сна. Это был взгляд, полный тихой, непоколебимой любви.

— Опять кошмары? — спросил он тихо, и это был не вопрос, а констатация факта. Его большой палец нежно стёр новую слезинку, сорвавшуюся с ресниц Майка. — Майк… мы же уже сто раз с тобой это обсуждали. Что бы тебе ни приснилось, это неправда. У нас всё хорошо. Это просто сны. Они не могут нам навредить.

В горле у Майка встал ком. Огромный, колючий, перекрывающий доступ воздуха. Он хотел ответить. Хотел сказать, что эти сны реальнее, чем сама реальность. Что страх преследует его не только ночью, но и днём, тихо нашёптывая ему о его несовершенстве каждый раз, когда он видит улыбку Уилла. Что он боится не монстров, а того дня, когда Уилл посмотрит на него и наконец поймёт, что достоин большего. Хотел сказать, что он — бракованный механизм, который только и делает, что омрачает их светлую жизнь. Но слова не шли. Ком в горле рос, превращаясь в удушающую волну новых рыданий. Слёзы снова навернулись на глаза, горячие и беспощадные, и мир перед ним расплылся.

Он резко дёрнулся, отворачивая лицо, убирая его из тёплой колыбели ладони Уилла. Развернулся к перилам, вцепившись в них до побеления костяшек, и низко опустил голову.

— Прости… — прошептал он сдавленно, голосом, полным такого искреннего, разрывающего сердце отчаяния, что это слово прозвучало как приговор. — Прости меня, Уилл. Я опять всё испортил. Весь вечер… всю ночь… Я всё порчу. Я не знаю, почему ты до сих пор со мной.

Он ждал. Ждал вздоха усталости. Ждал шагов, удаляющихся обратно в квартиру. Ждал того самого равнодушного голоса из сна. Он приготовился к концу. Приготовился к тому, что его самый страшный кошмар сейчас материализуется в прохладном воздухе нью-йоркской ночи.

Уилл не ушёл. Он не вздохнул, не закатил глаза, не произнёс ни единого слова укора. Вместо этого он сделал шаг вперёд и встал рядом — плечом к плечу, глядя туда же, куда смотрел Майк: на сверкающую паутину городских огней, на бесконечную, равнодушную красоту ночного Нью-Йорка. Он не пытался заглянуть ему в лицо, не требовал немедленного ответа. Он просто был рядом. Молчаливый. Терпеливый. Настоящий.

А затем его рука снова потянулась к лицу Майка. Медленно, почти невесомо, кончики пальцев коснулись мокрой щеки, скользнули по скуле, стирая влажную дорожку. Жест был настолько интимным, настолько полным невысказанной, щемящей нежности, что у Майка перехватило дыхание. Это прикосновение не требовало ничего взамен. Оно не осуждало. Оно просто было — как единственная константа в мире, который для Майка постоянно норовил рассыпаться на осколки.

— Посмотри на меня, — тихо попросил Уилл. Это была не команда, а мягкая, почти умоляющая просьба. — Пожалуйста.

Майк медленно, словно преодолевая чудовищное сопротивление, повернул голову. Его глаза, красные и опухшие от слёз, встретились с ясными, зелёными глазами Уилла. В них не было ни капли жалости — только любовь, глубокая, как океан, и спокойная уверенность, которой Майку так отчаянно не хватало.

Уилл чуть наклонил голову набок. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным и в то же время пугающе серьёзным. Но губы тронула слабая, грустная улыбка, та самая, которую Майк знал с детства, — улыбка, говорившая: «Я понимаю тебя. Даже когда ты сам себя не понимаешь».

— Ты спрашиваешь, почему я всё ещё с тобой, — произнёс Уилл, и его голос прозвучал низко и ровно, но в нём вибрировала с трудом сдерживаемая эмоция. — Ты действительно не знаешь ответа? Ты правда не понимаешь?

Майк молчал. Его губы дрожали, а в горле всё ещё стоял тот самый проклятый ком, не дающий произнести ни слова. Он мог лишь смотреть в глаза Уилла — и ждать приговора.

— Потому что я люблю тебя, Майк, — сказал Уилл просто, будто это было самым очевидным фактом на свете, будто это было написано на небесах теми самыми звёздами, что равнодушно мерцали над их головами. — Не за что-то. Не вопреки чему-то. А просто — тебя. Всего. Даже ту часть тебя, которую ты сам ненавидишь. Даже ту часть, что просыпается в слезах посреди ночи. Даже ту, что курит на балконе и думает, что она всё портит. Я люблю и её тоже. Потому что это всё — ты.

Он замолчал на мгновение, переводя дыхание. Его рука всё ещё лежала на щеке Майка, и большой палец продолжал выписывать успокаивающие круги прямо под глазом, там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной.

— И я никуда не уйду, — продолжил Уилл, и теперь его голос окреп, в нём появилась сталь, та самая несгибаемая воля, которая когда-то помогла ему выжить там, где не выжил бы никто. — Сколько бы твои кошмары ни пытались убедить тебя в обратном. Сколько бы голосов в твоей голове ни твердили тебе, что ты меня недостоин. Это неправда, Майк. Это всё — ложь. И я буду повторять тебе это столько раз, сколько потребуется. Год. Десять лет. Всю жизнь. Пока ты наконец не поверишь.

Майк больше не мог ждать. Не мог стоять на расстоянии вытянутой руки, когда каждое слово Уилла разбивало вдребезги ту стену, которую он так старательно возводил вокруг себя годами. Он качнулся вперёд — резко, почти отчаянно — и уткнулся лицом в изгиб шеи Уилла, туда, где пахло теплом, сном и чем-то неуловимо родным, чем-то, что он мог назвать только одним словом: дом. Его руки сомкнулись на спине Уилла, сжимая ткань футболки в кулаках, словно он боялся, что его сейчас оттолкнут, что всё это — очередной сон, который рассеется, стоит лишь открыть глаза.

— Я люблю тебя, — прошептал он в плечо Уилла, и голос его сорвался, глухой и надтреснутый. Слова были скомканными, почти неразборчивыми, но в них была выплеснута вся боль, весь страх, вся та невыносимая, душащая нежность, которую он носил в себе и не умел выразить иначе. — Я так сильно тебя люблю. Мне жаль. Мне так жаль, что я такой…

— Я знаю, — тихо ответил Уилл, и его ладонь легла на затылок Майка, зарываясь пальцами в спутанные тёмные волосы. Он не сказал «всё в порядке» или «перестань». Он сказал только: — Я знаю.

И в этих двух словах было всё. Было принятие. Было понимание без необходимости объяснять. Была та глубокая, спокойная уверенность, которой Майку так не хватало. Уилл не просто слышал его признание — он знал о нём всегда. Знал в каждом взгляде, в каждом неловком жесте, в каждом затушенном окурке. Он ждал не слов, а того момента, когда Майк сам в них поверит.

Но Майк ещё не до конца поверил. Он отстранился лишь на мгновение, чтобы снова заглянуть в глаза Уилла, и губы его снова задрожали.

— Прости, — выдохнул он. — За то, что разбудил. За сигареты. Я правда пытаюсь… я пытаюсь справиться, но иногда мне кажется, что я только тяну тебя вниз, и ты заслуживаешь кого-то, кто не будет…

Он не закончил. Уилл не дал ему закончить. Он подался вперёд и накрыл его губы своими — мягко, но уверенно. Поцелуй был тёплым и неторопливым, в нём не было страсти, но было нечто гораздо более глубокое: обещание. Безмолвное, нерушимое обещание, которое не требовало подписи и печати. Губы Уилла всё ещё хранили вкус сна и мятной зубной пасты, и от этой простой, будничной детали у Майка защемило сердце. Это было реально. Уилл был реален. Их жизнь — вот эта, с ночными кошмарами и утренним кофе, с запахом краски и сигарет, с тихими вечерами — была реальна.

Когда Уилл наконец отстранился, его губы всё ещё были изогнуты в лёгкой, понимающей улыбке. Он провёл ладонью по плечу Майка и легонько сжал его.

— Пойдём обратно в кровать, — сказал он тоном, не терпящим возражений, но при этом тёплым и ласковым. А затем, словно вспомнив что-то важное, добавил с лёгким укором, в котором плясали искорки смеха: — Вообще-то, ты кое-что обещал мне на завтра. Тот книжный на углу, помнишь? Ты сказал, что сводишь меня туда и даже не будешь жаловаться, когда я застряну в отделе графических романов на два часа. Завтра уже наступило, Уилер. И я намерен стрясти с тебя это обещание.

Майк моргнул. Книжный магазин. Старые деревянные стеллажи, запах бумаги и кофе, Уилл, с горящими глазами перебирающий книги по искусству. Это было так просто. Так нормально. Так далеко от всего того ужаса, что преследовал его во сне. Это была их жизнь. Их маленькие, глупые, драгоценные планы.

И впервые за эту бесконечную, мучительную ночь Майк улыбнулся. Улыбка вышла робкой, неуверенной, словно мышцы лица забыли, как это делается, но она была. Настоящая.

— Я помню, — сказал он охрипшим голосом, и в нём прорезалось что-то похожее на надежду. — Даже на латте с овсяным молоком не пожалуюсь.

— Вот это я и хотел услышать, — усмехнулся Уилл и, взяв Майка за руку — крепко, переплетая их пальцы, — потянул его обратно к балконной двери, в тепло квартиры, в их общую постель.

Ночь ещё не закончилась. Город за окном всё так же гудел и переливался огнями. Где-то вдалеке выла сирена. Но здесь, в маленькой спальне, они лежали, тесно прижавшись друг к другу, и Уилл тихо, едва слышно напевал мелодию, которую Майк узнал не сразу. Это была та самая песня, что играла на их первом свидании. Майк закрыл глаза, уткнувшись носом в макушку Уилла, и уснул почти сразу, без кошмаров.