Пока мамка обсуждала президента брат трахнул сестру
![](/file/862abecd1178237023d1f.gif)
Пока мамка обсуждала президента брат трахнул сестру
Владимир Чадов : литературный дневник
© Copyright: Владимир Чадов , 2006.
Полное собрание сочинений в тридцати томах
Милостивая Государыня Василиса Пантелевна!
Честь имею поздравить Вас с днем Ангела* и пожелать Вам Многих предбудущих в Добром здоровьи и благополучии, а также Родителям Вашим.
Посылаю Вам из глубины Души следующие подарки:
1) Ножницы для отрезывания мышам и воробьям хвостиков.
2) Два пера для писания стихов: одно перо для плохих стихов, А другое для хороших.
3) Рамку для портрета какой-нибудь хари.
4) Висю;льку из Чистого серебра, полученную мною В подарок от знаменитой Детской писательницы*.
5) Большой Ящик почтовой бумаги с фиалками* для писания писем к Тышечке в шапочке, тышечке без шапочки и прочим млекопитающимся обоего пола.
6) Sachet, которое прошу Вас убедительно положить в Почтовую бумагу, чтобы она пахла.
7) Номер Славянской Газеты для чтения натощак.
8) Древнюю Историю с Рисунками; из этой Истории видно, что и в древности жили дураки, Ослы и Мерзавцы.
Потратившись на подарки и находясь поэтому без Всяких средств к существованию, Прошу Вас выслать Мне денег. А если у Вас денег нет, то украдьте у Папаши и пришлите мне.
С истинным Почтением имею честь быть Ваш покорнейший Слуга
Простите, что письмо написано так небрежно. Это от Волнения.
Добрейший Федор Александрович, получил Ваше письмо* и отвечаю Вам прежде всего поздравлением с Новым годом, с новым счастьем и с новыми пятью тысячами подписчиков.
Уезжая, я просил брата взять у Соловцова всего цензурованного «Лешего». Теперь, конечно, мы не успеем попасть в январскую книжку. Если Вы не выслали еще корректуры, то погодите моего приезда: я приеду 12–13 янв<аря>*. Прочту корректуру, исправлю и пошлю в цензуру из Москвы.
Теперь просьба: не печатайте «Лешего»!!* «Леший» для «Артиста» положительно не имеет никакой цены: публике московской он не понравился*, актеры словно сконфузились, газетчики обругали*...Отдайте мне его; в «Артисте» он пройдет незамеченным, пользы никому не принесет, и Ваши 200 рублей будут словно в воду брошены. Мой «Леший», повторяю, для «Артиста» цены не имеет.
Если внемлете моей просьбе, то я буду Вам благодарен во веки веков и напишу Вам столько рассказов, сколько Вы пожелаете*, хоть миллион двести тысяч.
Прошу я серьезно. В случае Вашего согласия поскорее отвечайте мне. Несогласие же Ваше уязвит меня в самое сердце и причинит мне немало горя, ибо лишит меня возможности поработать еще над «Лешим»*. Если уже начали набирать, то за набор я заплачу, брошусь в воду, повешусь... что хотите...
В Питере погода аспидская. Ездят на санях, но снега нет. Не погода, а какой-то онанизм.
Непредвиденные обстоятельства задержали меня* еще на несколько дней. Я жив и здоров. Новостей нет никаких. Впрочем, на днях я видел на сцене «Власть тьмы» Толстого*. Был у Репина в мастерской*. Еще что? Больше ничего. В общем скучно.
Ходил сегодня на собачью выставку*; ходил я туда вместе с Сувориным, который в то время, когда я пишу сии строки, стоит около стола и просит:
— Напишите, что вы ходили на собачью выставку вместе с известной собакой Сувориным.
Поклон знакомым. Больше писать не о чем.
В Петербурге бездельничает Жорж Линтварев.
Жду от Миши письма* об «Артисте» и «Лешем».
Милостивый государь Николай Матвеевич!
В ответ на Ваше почтенное письмо от 14 января имею честь известить Вас, что пьеса моя «Предложение» не может идти в Москве*, так как она отдана г-же Горевой на весь текущий сезон.
Прошу Вас принять уверение в совершенном почтении.
Дорогой Модест Ильич, посылаю Вам «Крейц<ерову> сонату»*. Прочитав, благоволите послать ее Н. М. Соковнину, который живет на Васильевск<ом> острове, 1-я линия, д. № 38. Он пришлет мне.
Галкину-Враскому М. Н., 20 января 1890*
Ваше превосходительство милостивый государь Михаил Николаевич!
Предполагая весною этого года отправиться с научною и литературною целями в Восточную Сибирь и желая, между прочим, посетить остров Сахалин, как среднюю часть его, так и южную, беру на себя смелость покорнейше просить Ваше превосходительство оказать мне возможное содействие к достижению мною названных целей.
С искренним уважением и преданностью имею честь быть Вашего превосходительства покорнейшим слугою.
Малая Итальянская, 18, кв. А. С. Суворина.
Уважаемая Мария Владимировна, я не уехал*, но быть у Вас сегодня не могу. Мне принесли «Указатель» статей «Морского сборника»* от 62 года по 82-й и просили вернуть его завтра утром. В настоящую минуту я выписываю статьи, касающиеся Сахалина и Ко, бранюсь, как мерзавец, и чувствую себя ужасно не в духе.
Завтра около 2–3 часов дня я буду у Вас. Поклон всем Вашим и Василисе Пантелевне.
Мне нужно поговорить с Вами об одном очень важном деле*.
Приходил прощаться. Прощайте, голубчик, увидимся, вероятно, в декабре. Пишите. Всем Вашим мой душевный привет.
Добрейший Николай Михайлович, простите, что так долго не отвечал на Ваши письма. Всё собирался уехать в Москву и поэтому рассчитывал повидаться и дать ответ устный.
1) «Русалка» будет напечатана в «Новом времени»*.
2) Вам прибавлена копейка. Теперь Вы будете получать 8 коп. за строчку.
3) О высылке газеты сделано распоряжение.
«Русалка» мне очень понравилась*, хотя в рассказе русалочьего отца Вы несколько впадаете в тон Короленко («Лес шумит»). Вообще Вы заметно прогрессируете, чему я, искренно говоря, очень рад. Читайте побольше; Вам нужно поработать над своим языком, который грешит у Вас грубоватостью и вычурностью — другими словами, Вам надо воспитать в себе вкус к хорошему языку, как воспитывают в себе вкус к гравюрам, хорошей музыке и т. п. Читайте побольше серьезных книг, где язык строже и дисциплинированнее, чем в беллетристике. Кстати же запасетесь и знаниями, которые не лишни для писателя.
Суворин извиняется, что до сих пор не распорядился насчет газеты.
Наконец я уехал, Мария Владимировна!* Хотел было сегодня повидаться с Вами и прогулять по Петербургу Василису Пантелевну, да не хватило времени — ездил прощаться. Передайте Валентину Яковлевичу*, что благодарить я его буду в том самом письме, в котором опишу ему свой визит к Зензинову.
Барина и Идиотика я увижу, вероятно, раньше Вас* и посему передам им от Вас поклон и скажу, что Вы живы, здравы и что Вы, как выразилась графиня*, нравственный гигант.
Осталась ли довольна моим индейским подарком моя будущая супруга*, от которой я бегу на Сахалин? Если недовольна, то я пришлю ей еще что-нибудь, японского болванчика, или вроде этого...
В надежде, что Вы и Ваша дочь перестанете меня преследовать (в противном случае я должен буду обратиться к Грессеру), пребываю струсившим и убегающим.
Душевный привет Голубевым и Владимиру Петровичу*. Владиславлеву передайте, что в Томске я буду весною или в начале лета*.
Если напишете мне в Москву хоть одну строчку о Вашем здоровье, то я буду Вам благодарен по гроб. Не подумайте, что я лицемерю.
Забыл спросить у Вас, как поживает Graphomano Killer
Общество искусств и литературы просило у меня разрешение поставить у себя мое «Предложение». Я ответил отказом*, ссылаясь на обещание, которое я дал Горевой. Общество вчера повторило свою просьбу, прислав мне телеграмму, которую при сем посылаю*.
Телеграмма эта мне не понравилась, так как я не желаю одолжаться у г-жи Горевой и не хочу ее милостей, но делать нечего, пришлось ответить Обществу согласием*, о каковом и уведомляю Вас.
Сумбатову (Южину) А. И., 28 января 1890*
Милый Александр Иванович, будьте добры, напишите мне, в какой день (утром или вечером) на масленой неделе пойдет «Гернани»*. Это нужно для Татищева, переводчика «Гернани».
Этот Татищев между прочим сообщил мне, что Ермолова и Вы получили академические пальмы от президента Французской республики*. Если это не продукт воображения, подогретого шампанским, которое сейчас пили, то от души Вас поздравляю. Суворин говорил мне, что пальмы сии даны Вам за «Гернани».
Почтение княгине* и Владимиру Ивановичу*. Если увидите вскорости Ленских, то поклон и им. Живу я в Питере; когда вернусь в Москву, неизвестно; должно быть, в начале февраля.
Театры здесь необычайно скучны. Видел я «Бедную невесту» и «Холостяка»*. Игра чиновницкая, бездушная, деревянная.
Видел я «Власть тьмы»* у Приселковых. Хорошо.
Миша, какого числа заложен мой билет? Серия 9145 № 17?
Если срок 2 или 3 февраля, то возьми у мамаши деньги и внеси еще за полгода. Так как квитанция заперта у меня в столе, то попроси Волкова принять деньги без квитанции, а просто так, на основании справки, какую пусть он сделает у себя по книгам. Квитанцию я пришлю ему, когда приеду.
Приеду я, должно быть, не раньше 4 или 5 февраля. Ужасно соскучился.
С Галкиным-Враским почти всё уже улажено. Маршрут: река Кама*, Пермь, Тюмень, Томск, Иркутск, Амур, Сахалин, Япония, Китай, Коломбо, Порт-Саид, Константинополь и Одесса. Буду и в Маниле. Выеду из Москвы в начале апреля.
Поклон всем нашим и уверение, что я соскучился. Если тебе некогда сходить к Волкову, то попроси Машу.
Видаюсь с Марией Владимировной и Василисой.
Сумбатову (Южину) А. И., после 28 января 1890*
Январь, после 28, 1890 г. Петербург.
Милый Александр Иванович, забыл я сказать Вам, что Татищев просил оставить для него одну ложу (конечно, на «Гернани»). Будьте добры, составьте протекцию. В случае ежели лож нет, то оставьте два кресла.
Простите, что я беспокою Вас. Не моя в том вина*...и т. д.
1) На вопрос мой о Вашем днепровском очерке* Суворин мне ответил, что он зимою не хочет печатать про летнее.
2) С М. А. Сувориным я еще не виделся*. У него дети больны скарлатиной, и он сидит у себя дома, как в карантине.
3) В конце Вашего письма к Суворину Вы спрашиваете, можно ли Вам написать ответ «Новостям»*; Суворин сказал: «взял бы да и написал... что тут спрашиваться?» Впредь, стало быть, не спрашивайтесь, а валяйте прямо.
4) Я в самом деле еду на о. Сахалин*, но не ради одних только арестантов, а так вообще... Хочется вычеркнуть из жизни год или полтора*.
5) Приеду в Москву скоро, но неизвестно когда. Лень трогаться с места.
Еще о чем написать Вам? Написал бы, да не о чем. В голове пусто.
Будьте здоровы. Что поделывает Ваша соседка Пупопупырушкина, издательница стихов?* Смотрите, не увлекитесь.
Я приехал. Приехал и Суворин. Остановился он в «Славянском базаре», № 25. Завтра утром я смотрю с ним «Федру», а в пятницу вечером зеваю на балу у Общества искусств и литературы* — вот всё, что мне пока известно о тех часах, в какие Суворина нельзя будет застать дома. Нового ничего нет. Будьте здоровы.
Милый и дорогой коллега Казимир Станиславович, простите меня, что я так долго не отвечал на Ваше письмо. Это бедное письмо пролежало у меня на столе в ожидании, пока его распечатают, чуть ли не неделю*.
1) Куманин сказал, что пьеса Ваша напечатана будет*.
2) С Соболевским я незнаком*. Конечно, это не может мне помешать исполнить Ваше поручение; я съездил бы к нему и познакомился, но нахожу более резонным действовать через единого из пайщиков Саблина, доброго моего знакомого; сей человек устроит всё и даст мне именно такой ответ, какого я не получил бы от не знакомого мне Соболевского. Саблина я увижу сегодня* на балу в Благородном собрании; если не увижу, то завтра напишу ему письмо.
Душа моя, зачем Вы позволяете серым туманам садиться на Вашу душу?* Конечно, нелегко Вам живется, но ведь на то мы и рождены, чтоб вкушать «юдоль». Мы ведь не кавалергарды и не актрисы французского театра, чтобы чувствовать себя хорошо. Мы мещане на сей земле, мещанами будем и по-мещански умрем — такова воля рока, ничего не поделаешь. А с роком приходится также мириться, как с погодою. Я фаталист, что, впрочем, глупо.
На Сахалин еду в начале апреля. Значит, успеем еще списаться. Кланяйтесь Вашей жене, гусикам, утикам и тому толстопузому воробчику, у которого, когда я был у Вас, болела губа под носом.
Милый Алексей Николаевич, наконец я, пройдя огонь, воду и медные трубы, водворился в Москве и сижу тихо и смирно за своим столом. Помышляю о грехах, мною содеянных, о тысяче бочек вина, мною выпитых, о визитах своих к Галкину и проч., и проч. В один месяц, прожитый мною в Питере, я совершил столько великих и малых дел, что меня в одно и то же время нужно произвести в генералы и повесить.
Готовлюсь к Сахалину и читаю всякую чепуху, к нему относящуюся. Я еду — это решено бесповоротно. Уеду в апреле, когда вскроется Кама; стало быть, до отъезда я еще успею надоесть Вам своими письмами.
Прочел я своего «Лешего»... Вот что решил я. «Леший» будет еще раз прочитан, исправлен и послан в «Северный вестник». Да будет исполнено желание Ваше! Пришлю я пьесу около 20-го февраля* с убедительной просьбой — если она не понравится, возвратить мне ее назад для уничтожения.
В Москве гостят Суворин и Григорович. Первый приехал сюда отдохнуть, а второй получил какую-то командировку.
Видел я «Федру»*. Хорошо, но скучно. Вообще в Москве скучно...
Мои все шлют Вам сердечный привет. Я крепко обнимаю Вас и благодарю за радушие и гостеприимство. Благодарность сию разделите со всею вашей семьей, которой я низко кланяюсь. Будьте счастливы и здоровы...
Отвечаю Вам, дорогой Алексей Николаевич, тотчас же по получении от Вас письма. Вы были именинником?* Да, а я забыл!! Простите, голубчик, и примите от меня запоздалое поздравление.
Неужели Вам не понравилась «Крейцерова соната»?* Я не скажу, чтобы это была вещь гениальная, вечная — тут я не судья, но, по моему мнению, в массе всего того, что теперь пишется у нас и за границей, едва ли можно найти что-нибудь равносильное по важности замысла и красоте исполнения. Не говоря уж о художественных достоинствах, которые местами поразительны, спасибо повести за одно то, что она до крайности возбуждает мысль. Читая ее, едва удерживаешься, чтобы не крикнуть: «Это правда!» или «Это нелепо!» Правда, у нее есть очень досадные недостатки. Кроме всего того, что Вы перечислили, в ней есть еще одно, чего не хочется простить ее автору, а именно — смелость, с какою Толстой трактует о том, чего он не знает и чего из упрямства не хочет понять. Так, его суждения о сифилисе, воспитательных домах, об отвращении женщин к совокуплению и проч. не только могут быть оспариваемы, но и прямо изобличают человека невежественного, не потрудившегося в продолжение своей долгой жизни прочесть две-три книжки, написанные специалистами. Но все-таки эти недостатки разлетаются, как перья от ветра; ввиду достоинства повести их просто не замечаешь, а если заметишь, то только подосадуешь, что повесть не избегла участи всех человеческих дел, которые все несовершенны и не свободны от пятен.
На меня сердятся мои петерб<ургские> друзья и знакомые?* За что? За то, что я мало надоедал им своим присутствием, которое мне самому давно уже надоело? Успокойте их умы, скажите им, что в Петербурге я много обедал, много ужинал, но не пленил ни одной дамы, что я каждый день был уверен, что уеду вечером с курьерским, что меня удерживали друзья и «Морской сборник», который мне нужно было перелистать весь, начиная с 1852. Живя в Питере, я в один месяц сделал столько, сколько не сделать моим молодым друзьям в целый год. Впрочем, пусть сердятся!
О том, что я уехал со Щегловым в Москву на лошадях*, телеграфировал нашим молодой Суворин* шутки ради, а наши поверили; что же касается 35000 курьеров*, которые скакали ко мне из министерств, чтобы пригласить меня в генерал-губернаторы о. Сахалина, то это просто чепуха. Брат Миша писал Линтваревым о том, что я хлопочу попасть на Сахалин, а они, очевидно, не так его поняли. Если увидите Галкина-Враского*, то скажите ему, чтобы он не очень заботился о рецензии для своих отчетов. Об его отчетах я буду пространно говорить в своей книге и увековечу имя его; отчеты неважны: материал прекрасный и богатый, но чиновники-авторы не сумели воспользоваться им.
Целый день сижу, читаю и делаю выписки. В голове и на бумаге нет ничего, кроме Сахалина. Умопомешательство. Mania Sachalinosa.
Недавно я обедал у Ермоловой*. Цветочек дикий*, попав в один букет с гвоздикой, стал душистее от хорошего соседства. Так и я, пообедав у звезды, два дня потом чувствовал вокруг головы своей сияние.
Читал я «Симфонию» М. Чайковского*. Мне понравилась. Получается по прочтении впечатление очень определенное. Пьеса должна иметь успех.
Прощайте, голубчик мой, приезжайте. Привет Вашим. Сестра и мать кланяются.
Чайковскому М. И., 16 февраля 1890*
Дорогой Модест Ильич, Ваша «Симфония» мне очень понравилась*. О сценических красотах пьесы я умею судить, только вернувшись из театра, а потому позвольте мне не говорить о них. Литературные же достоинства не подлежат ни малейшему сомнению. Это умная, интеллигентная пьеса, написанная отличным языком и дающая очень определенное впечатление. Несмотря на то, что половина действующих лиц не кажется типично, что фигуры вроде Милочки затронуты только чуть-чуть, быт рисуется ясно, и я благодаря Вашей пьесе имею теперь представление о среде, которой раньше не знал. Это полезная пьеса. Жалею, что я не критик, иначе бы я написал Вам длинное письмо и доказал бы, что Ваша пьеса хороша.
Вы, кажется, говорили, что Вашей пьесы не поймет публика, ибо пьеса рисует среду специальную. Читая пьесу, я, признаться, ожидал пересола, но, кроме «симфония», «опера» и «мотивчик», ничего специального не обрел и посему позволю себе не разделять Ваших опасений.
Елена сделана хорошо, хоть и говорит местами мужским языком. Место, где она вспоминает о певице в Мангейме, вышло недостаточно тепло именно благодаря этой манере выражаться по-мужски. Знаки препинания в этом воспоминании я расставил бы иначе; например, после слов «с ридикюльчиком в руках» я поставил бы многоточие, потом слово «она» зачеркнул бы. Если же, впрочем, певицы вроде Елены обмущиниваются, то я неправ. Всё это мелочи...
Ядринцев похож на суворинского Адашева*. Ходыков сделан великолепно, дядюшка очень милая скотина... Больше всего мне понравились I, II и V акты, меньше всего III, где у Милочки нет ни одной сочной, длинной фразы, а всё какие-то всхлипывания... Конец остроумен, лучше и придумать нельзя.
Воображаю, как хорошо сошла бы Ваша «Симфония» у нас в Малом театре. У нас умеют разговаривать на сцене — это важно. Второй акт поставили бы чудно.
Простите, что пишу чёрт знает как, пятое через десятое. Не умею выражать свои мнения, хоть и называюсь литератором.
На Сахалин я еду в апреле. Если до этого времени будете в Москве, то убедительно прошу Вас пожаловать ко мне. Будьте здоровы и не забывайте Вашего почитателя и немножко собутыльника
Будучи деловым человеком, начну с дел:
1) Курепин получил тюремную книгу* в синей обложке и сказал, что он займется ею не без удовольствия.
2) Был орел Филиппов и просил написать Вам, чтобы Вы прислали ему назад его днепровскую повесть*; он почистит ее, исправит, понюхает и пришлет Вам весною. Вы сказали ему, что весною напечатать можно.
3) Будучи честным человеком, возвращаю Вам: а) книги, полученные от Южина*, b) «Африканку»*, с) «Исторический вестник» 82 г.* и d) «Отечественные записки» 63 г. V, VI и VII*. Сегодня отвезу эти книги Богданову.
4) Воротник* Мамышеву послан с ручательством на 35 лет. Осталось 4 рубля сдачи. Куда их девать?
5) Прилагаю списочек книг* и прошу Вашего содействия для отыскания их и препровождения ко мне. Это первая серия. Это только цветки, скоро будут и ягодки.
Вот и всё. После Вашего отъезда мне стало совсем скучно. Солнце светит адски, пахнет весной, и мне досадно, что я еще не еду на Сахалин. Теперь бы хорошо сидеть на палубе речного парохода или скакать через степь в тарантасе.
Плещеев писал мне*, что все мои петербургские друзья и знакомые сердятся на меня за то, что я якобы скрывался от них. По-видимому, и Плещеев сердится. Я ответил ему так: «Пусть себе сердятся!» Свободин в Москве; был он у меня уже раз шесть и раза три не заставал меня. Он очень доволен результатами германских выборов* и по-прежнему горячо любит литературу. О Лессинге ни полслова*.
Вся Москва уже знает, что я имел честь обедать у Ермоловой*. Курс мой поднялся на целую марку.
Анне Ивановне буду писать особо*. Кланяйтесь всем и будьте здоровы.
Суворину А. С., около 20 февраля 1890*
Спасибо з
Муж И Его Друг Ебут Жену Во Все Дыры
Муж Поделился Своей Женой С Другом А Затем Вылизал Его Сперму С Пизды Жены
Женская Мастурбация Скрытой Камерой Любительское Видео