{ Poisonous ginger in a gift box }

TW │CW!!

Полуживая туша лежит на бетонном полу, свалив конечности друг на друга, воздух смердит гарью и чем-то отдалённо похожим на уксус. Первая мысль Чуи при этой картине – очередная попытка суицида, такая же жалкая и бесполезная, как и все предыдущие, как и все следующие. В этом давно нет меланхоличной поэзии, лишь разлагающееся нутро, что стремится к абсолюту в самоуничтожении. Но что-то во внешнем виде Дазая даёт понять, что здесь что-то не так. Это не последствия попытки самоубийства, это что-то хуже, хотя с каждым разом и возникает мысль, что хуже некуда.

Накахара переворачивает его на спину – брюки расстёгнуты и кожа горячая, взопревшая, пот неприятной липкой плёнкой осел под смятой рубашкой. Пытается заправить её и резко отдёргивает руку – это что, семя на пояснице? Он кривится, когда паззл в голове начинает складываться, задирает рукав Дазая, обнаруживая размотанный бинт и свежее место от инъекции эйфоретика. Мерзость. 

Верлен никогда не смог бы стать нежным любовником – кровь мешается со спермой и трупным ядом, вместо дорогих вин и лепестков роз на постели. Нежность предназначена для тех, кто ещё хоть что-то чувствует, вместо продирания сквозь агонию, а чувствовать это привилегия только для живых. Не для Дазая. 

Он опускается на колени со странной смесью жалости, отвращения и злости – на себя, на Дазая или на Верлена неясно, но это чувство разъедает изнутри похлеще передозировки в которой валяется этот кретин – с несвойственной осторожностью укладывает голову Осаму себе на бёдра, контролируя, чтобы он дышал и не захлебнулся в собственных рвотных массах. Густые капли слюны стекают из уголка рта, пачкая дорогие штаны, но ему плевать. Действует стремительно: пальцами раскрывает веки, в голове ставя галочку под пунктом «миоз», зажимает запястье, отсчитывая пульс. 

– Ненавидь меня. – голос разрезает молчание, вклиниваясь как никогда ужасно. Не вопрос и даже не просьба, слова слишком твёрдые и командующие для человека, что едва ли держится в сознании.

Пустой взгляд в никуда. Он нуждается сейчас в ненависти. Нуждается гораздо больше, чем в пище, больше чем в дыхании. 

– Нет. – резкий отказ значит гораздо больше, чем хотелось бы.

– Зачем... – глаза дёргаются в попытках держаться открытыми. Он не в том состоянии, чтобы формулировать вопросы нормально, но суть уловить можно.

Не «почему» – ответ на этот вопрос подразумевает общую причину, которая может заключаться в чём-угодно, да хоть в том, что сегодня идёт дождь, отчего на улице премерзкая слякоть, – его интересует аспект «зачем», в чём выгода или хоть какой-то интерес Чуи оставаться в этой парадигме. 

Ответ не следует быстро, возможно и не планируется вовсе, Накахара затягивает импровизированный жгут из ремня на плече Дазая, перекрывая ток крови. Запах спирта и резкий холод, когда он обрабатывает место будущего прокола. 

– Хочу видеть насколько жалким ты будешь, когда он окончательно наиграется с тобой, – и губы Дазая искривляются в подобии улыбки.

Он лежит безвольным куском мяса, использованным и отнюдь не привлекательным, гнилость сочится прямиком из червоточины, находящейся где-то промежь рёбер – там, где у нормальных людей должна быть душа. Лицо морщится, стоит игле проткнуть кожу, когда Чуя начинает медленно вводить ему налоксон внутривенно – таскает антидоты на постоянной основе, благодаря наставлениям Мори, что боится за безопасность этого несносного подростка достаточно сильно, чтобы обучить верхушек Мафии правильно ставить уколы, но пока, – на удивление, – недостаточно, чтобы посадить его на домашний арест. 

Чуя поднимается на ноги, холод опаляет щёку и Дазай тут же вздёргивает голову вверх, уставившись почти испуганными глазами. Значит препарат начинал действовать. 

– Останься со мной... 

Голос отдаёт в голове эхом, пальцы сжимаются вокруг штанины Накахары, немощно натягивая ткань. Он останется. Налоксон помогает справиться с симптомами передозировки на примерно час, героин действует гораздо больше по времени. Неоправданная забота Чуи остаётся дольше, чем наркотик в крови.