“У свободы нет плохой природы” - “У природы нет плохой свободы”: противостояние этих двух тезисов пожалуй может подытожить основной конфликт всей новоевропейской философии, начиная со столкновения Декарт/Спиноза и до взаимоотношения между первой и второй кантовской “Критикой”. Спекулятивное же суждение “у природы нет плохой погоды” снимет этот конфликт - и именно поэтому знание о погоде, об облаках и циклонах, может претендовать на то, чтобы быть истиной всей европейской философии в себе. Однако этого знания самого по себе все еще не достаточно. Философы до сих пор только говорили о погоде, дело же заключается в том, чтобы изменять ее.
В одной из своих поздних книг (Contact with Space: ORANUR Second Report 1951-1956) Вильгельм Райх, описывая опыт применения оргонного аккумулятора, указывает на то, что в момент его включения над дальними горами из-за туч появилось солнце - и одновременно все присутствовашие почувствовали, как на душе у них стало легче, как будто бы их освободили от веса давно давившей тяжести.
Это соединение эмоционального и климатически-астрономического, характерное для всей деятельности Райха в поздний период, указывает на новое поле знание - пусть даже это поле, лишенное методологического и онтологического обоснования (и мыслящееся в координатах “энергии” и “жизни”), было обречено на то, чтобы коллапсировать в параноидальное и квази-мистическое. Особенностью нынешней ситуации является то, что, возможно, сама действительность несет в себе внутренний заряд, необходимый для прояснения “аффект-онтологии”, но почве которой Райх действовал еще в начале пятидесятых годов двадцатого века. В ситуации господства “аффективного императива”, когда истина субъекта все в большей степени связывается не с глубинными желаниями, но с выражаемыми эмоциями, особенно настоятельной становится задача создания “онтологии настраивания”, которая позволит обосновать выведение настроения из сферы человеческого. Подобная онтология сможет также окончательно избавить искусство от подчинения эстетическому и вернуть ему его подлинную функцию “искусства настраивать”: вызывать дожди или утихомиривать волны.
По сути дела, “Бросок костей” Малларме - это именно поэма о плохой погоде. Мы имеем дело с капитаном, который пытался бороться с бурей - и потерпел поражение. Собственно, единственное, что он способен сделать - “благодарно принять” факт своего ухода. Это ему и правда удается - свидетельством чего становится отдаленный свет “северной семерки”, Малой Медведицы. Кораблекрушение невозможно предотвратить, погоду невозможно изменить - но пост-фактум эту дурную погоду можно “не скорбя, благословить” - осветить темноту ухода не проникающим внутрь, призрачным, спектральным звездным светом.
Подобного рода “благословение” действительно позволяет, как справедливо утверждает Квентин Мейассу, сделать “Бросок костей” секулярной альтернативой мессы. Однако достаточно ли этого для того, чтобы выйти за границы поля теологического? “Состояние взрослости”, являющееся необходимым условием всякого просвещения, предполагает не просто возможность “оправдывать” произошедшее крушение; для него необходимо научиться предотвращать катастрофы - а не удовлетворяться подсвечиванием плавающих на поверхности обломков светом, с гибелью которых свет нас примиряет из своего абесконечного отдаления.
То же возражение, по сути дела, может быть выдвинуто и по отношению ко всему философско-спекулятивному предприятию Мейассу. Главным мотивом выявления “принципа фактуальности”, того минимума абсолютного знания, которым мы можем обладать относительно реальности (заключающемся в утверждении того, что реальность в какой угодно момент безо всякого основания может как угодно перемениться) - является необходимость теодицеи. Если реальность может измениться безо всяких оснований в какой угодно момент - то в какой угодно момент может неожиданно возникнуть и до сих пор не существовавший Бог. И только такой Бог-которого-до-сих-пор-не-было не будет нести ответственность за всех несправедливо и безвременно погибших, которыми полна история: он не мог предотвратить этих смертей просто потому, что его тогда еще не было. Мало того: этот Бог-который-будет сразу же в момент своего возникновения воскресит всех безвинно умерщвленных; а поскольку смерть вообще в целом несправедлива - просто воскрешает всех. Вера в Бога-который-будет, основывающаяся на принципе фактуальности - это одновременно вера в мир тотального воскрешения.
“Богосозидательство есть худший вид самооплевания”; эти ленинские слова из письма Горькому сохраняют всю свою значимость и по отношению к проекту Мейассу - и в первую очередь потому, что здесь речь также идет о замене “действия” на “созерцание”. Ограничимся здесь одним - но решающим - соображением. Предположим, что намечаемая Мейассу перспектива осуществилась: внезапно возникший Бог воскрешает всех умерших. Однако груз прошлого - со всей его несправедливостью и непроясненностью - никуда не исчезает. Более того, его наличие и память о нем являются необходимым условием для существования “мира воскрешения”: только благодаря наличию этой памяти этот мир удерживается в своем статусе “имманетного невозможного”, “нового, прежде не бывшего”. Но действительно ли и полностью ли отменяется смерть последующим воскрешением? Сам факт несправедливой смерти, связанная с нею тяжесть остаются без изменений. “Жертвы условий жизни и истории, во всех жертвах случайностей, суеверия, инквизиции, Филиппа II” никуда не деваются - более того, их необходимость (пусть и “необходимость-в-прошлом”) заново утверждается. Свет “мира воскрешения” подобен мерцающему свету отдаленных звезд, он не способен проникнуть в толщу тьмы и страдания, он лишь осеняет их из своего вечного “после”. Этот свет всегда опаздывает - он всегда наступает “пост-фактум”; “быть-после” (конечности, кораблекрушения, смерти, несправделивости) определяет сам модус его существования. Но дело даже не в том, что на этот мир можно только надеяться: даже если прыжок “неожиданного” перенесет нас через пустоту, за которой начинается “мир воскрешения” - несправедливость продолжит существовать в форме “прошедшего”. Мир воскрешения сможет существовать лишь за счет этой бесконечной эксплуатации непроясненного прошлого; а чем несправедливость по отношению к прошлому лучше несправедливости по отношению к настоящему?
Именно в этом и решающем отношении стихотворение Маяковского “Эта книжечека моя про моря и про маяк” противостоит “Броску костей”. Как и у Малларме, речь здесь также идет о непогоде, о “ветрах яростных”, о “кружении волны” - и о создаваемой ими угрозе кораблекрушения. Как и у Малларме, здесь появляется капитан, пытающийся избежать гибели (подобно Капитану Малларме, который “прозревает, восстав из волн”, он также смотрит в бинокль - но бинокль не помогает), и здесь также идет речь о свете, появляющемся из самого средоточия тьмы. “В самой темени как раз показался красный глаз” - навстречу невидящей паре глаз капитана, удваиваемой окулярами бинокля, навстречу этой лишенной силы четверки раскрывается не-челеовеческий глаз из тьмы, в котором двойственность присутствует лишь как маниакально-депрессивное чередование вспышек и угасаний. Однако именно это соединение 4 и 1 в конечном итоге ведет к спасению - и спасению подлинному. В противоположность “Броску костей”, катастрофа отменяется; все плававшие благополучно оказываются “в тихой бухте”, ни человек и ни корабль не терпят крушения. “Детям сухо, дети дома” - в отличие от “Броска костей”, “возлюбленный и взлелеянный детский образ” действительно освобождени от безрадостной участи “гнить меж досок” на чужбине, на дне. И делается это спасение возможным благодаря противоположному характеру спасающего света: это не мерцающий издали, окружающий и не проникающий свет далеких звезд, а направленный луч маяка, внедряющийся в самое средоточие тьмы. И это проникновение не благословляет пост-фактум свершившуюся катастрофу, но изменяет обстоятельства в реальном времени. Сконцентрированный и сосредоточенный луч, тянущийся в глубины хаотического, собирает рассеянных.
“Дисперсивный абсолют”, собранность в рассеянности, является, с точки зрения Мейассу, истиной поэмы Малларме - той истиной, которая позволяет ей стать секулярной заменой католической мессы и позволяет осуществить экспроприацию “материалистической сердцевины” теологии. Однако эта истина остается невысказанной самой поэмой - это истина “броска костей” в себе не делающаяся его “для себя”. Она раскрывается лишь в эндогенном коде, в числе “707”, подвергающем полноту и устойчивость семерки, числа рифм в классическом сонете и звезд в Малой Медведице, проходить через пустоту и вновь возникать из нее. 707 - число слов в поэме; истина “Броска костей” демонстрируется текстом по ходу его разворачивания, как бы над ним и параллельно ему; свет этой истины мерцает из своей приподнятости над планом содержания, требуя для своего обнаружения всегда дополнительного по отношению к чтению акта счета - и делаясь высказанным лишь в посмертном декодировании, осуществляемом в книге Мейассу.
В стихотворении Маяковского “спасение в себе” превращается в спасение для себя: осуществляющее спасение мерцание здесь разворачивается на уровне семантики. Однако эта имманентизация спасения производит свою собственную спектральную призрачность. Увеличение степени резкости приводит к тому, что окружающий свет разворачивается уже не на уровне слов, но на уровне знаков. Их количество в стихотворении равняется 1122 - 12 внутри 12, полноте часов внутри полноты рифм алекандрийского стиха. С другой стороны, 1122 может быть также и линейным кодом - расколотым надвое противоостоянием единицы и двойки, в которой каждая из сторон удваивается - но удваивается тождественным. Собственно, на этом уровне не высказываемого, но демонстрируемого, разворачивается именно противостояние двух принципов - линейной и направленной континуальности, продолжающей собственное продолжение, и окружения, окружающего само себя.
Стихи Маяковского и стихи Малларме противостоят друг другу как два типа спасения: спасение-по-прямой и спасение-по-кругу; и именно истина этой империалистической войны демонстрируется эндогенным кодом 1122. Однако это противостояние спасений несет в себе смерть. “Эта книжечка моя” заканчивается подписью автора - словами “дядя Маяковский”. Подпись содержит в себе 14 знаков; 14 апреля 1931 года Маяковский покончил с собой. 14.4 - это итог всего: и если сумма цифр в числе 707 указывает лишь на день, двенадцать, умноженное на двенадцать, уточняет месяц.
Спасение оказывается беременным самоуничтожением. Однако этот тупик - мнимый. Следует обратить внимание на то, что не только Малларме, но и Маяковский недостаточно хорошо вооружены. Направленный свет проникает внутрь бури - но не посягает на то, чтобы изменить климат. Спасены оказываются корабли и дети - но не сама погода. Настоящее же спасение должно проникнуть в самый исток разделения “благих ветров” и “злых ветров”, научиться манипулировать теми “весами внутри духа”, которые находятся в постоянном пульсировании между агрегатными состояниями истинного и ложного взвешивания, и осуществить переключение, ведущее к “отмене плохой погоды” как таковой, переключение, которое позволит рабу и господину вместе восстать против того, что, во зло им обоим, удерживает их в рабстве и в господстве. Выведенная из области эстетического и субъективного, поэзия перестает быть надгробным словом - но она также и более чем “подбадривающий” свет маяка, изменяющий “только” настроение индивидов или коллективов. Искусство будущего - это искусство управления погодой; третий вид знания, превращающий natura naturata в natura naturans.