Поэт и власть. Стансы

1.

Отношения поэта и власти — важная тема? Следует немедленный (рефлекторный) ответ:

— Очень! Очень важная!

И при этом лица (когда отвечают это «очень!») — вдохновенные. Вот когда на первом свидании парень девушке лифчик расстёгивает, а там сложная застёжка — вот такие лица вдохновенные.

Мы что, хотим бросить поэзию, стать куплетистами-обличителями и только тем и заниматься, что эту власть обличать? (Раздаются испуганные крики «На фиг — на фиг!» и «Не приведи Бог!»)

Но тогда, мы, наверное, очень хотим нравиться власти, хотим денег от власти, чтобы книжку издать тиражом экземпляров тысяч триста? (выкрики: «Пусть она подавится своими деньгами!», «А я бы взял, что такого?» и «Да не нужно никому столько книг!»)

Если же разговор идёт на фоне вечности, а не на фоне крыльца провинциальной думы — давайте тогда попробуем говорить серьёзно.

2.

Романтическая литературная традиция втащила к нам байроническую личность поэта-неврастеника («бунтаря») в извилисто развевающемся плаще. Вот тут и появился этот пинг-понг «поэт & власть».

Такой поэт:

а) гениален, развратен, грустен, беспощаден и много перестрадал;

б) презирает толпу («чернь») и сильных мира сего;

в) соответственно — презираем толпой («чернью») и сильными мира сего.

Ну, т. е. Гаврила-то Романович Державин в этих байронических координатах — никто.

Губернатор, сенатор, госсекретарь. Глубоко верующий человек, православный. Автор русского национального гимна «Гром победы раздавайся!». Гетеросексуал. Семьянин. Жизнелюб. Богач. Патриот. Помещик. Вояка. Гений. Песни на его стихи стали народными.

Не то, да? Не несчастен, не байроничен. Ничего интересного. Ну, разве что — гений.

А вот мне-то как раз именно Державин и нравится. А байроническая парадигма — ну её, столько бед нашей поэзии она принесла. Брысь, брысь! Пошла вон!

3.

В Екатеринбурге, в странном, огромном, прекрасном Храме-на-Крови на первом этаже справа и слева много-много фигур написано на стенах. Это, сформулируем так, святые «представители власти». Князья и княгини, епископы, митрополиты, патриархи. Друг за другом, целые ряды. В человеческий рост.

Я, когда был глуп — мимо, мимо них. К Иоанну Шанхайскому, к матушке Ксении Петербургской, к Алексею, человеку Божьему. Мимо тех, кто (вот я недоумок-то был!) как бы «по должности», по статусу «назначены в святые» — к тем, кто свят по страданию.

Вот так однажды — мимо-мимо стен — бегу к святителю Иоанну Шанхайскому. А он ведь вывел, вывез из Китая, с Филиппин — десятки тысяч русских беженцев с детьми, со стариками беспомощными. Вождь своего народа, святой Иоанн босой Шанхайский — спас и сберёг свой народ.

Стою перед его иконой и вдруг — обрадовавшись! — понимаю: да ведь и те, мимо которых я (интеллигентски) пробегал, которые рядами на стенах — тоже вожди моего народа. Они мой народ провели через тысячу лет истории. Они говорили на русском языке, они воевали, молились, погибали, основывали города, строили церкви. Мой народ жив только потому, что его вели они. Они тоже мой народ.

4.

Илларион, Митрополит Киевский (первый митрополит из русских вообще!), написал «Слово о Законе и Благодати митрополита Иллариона», ставшее истоком великой русской прозы.

Игорь Святославич, князь Новгород-Северский, написал главную русскую поэму «Слово о полку Игореве». И (так же, как подписал митрополит Илларион своё «Слово») подписал поэму, своим именем, чуть ли не паспортные свои данные указал. «Слово Игоря сына Святослава внука Олега». Всё ясно? Да. Нам с вами — да.

А почему тогда исследователи глаза закатывают:

 — Ах, как загадошно! Ах, кто же написал эту поэму, какой таинственный аноним, какой одинокий гений? 

Власть же поэзию обязательно байронически ненавидит? Поэтому князь поэтом быть не может. Ага. Митрополит (а это должность покруче, чем просто князь) может быть прозаиком. А князь поэтом – нет, не может.

5.

Я вот не уверен, что княгиня Ольга или Владимир Святой следили за новинками древнерусской поэзии. Скорее всего — им нравился какой-нибудь тогдашний «Любэ». Да и ладно.
Власть нынешняя — не идеальная. Так и я не идеальный. Хотя прогресс есть. В 90-х и я хуже был, и она.

Пинг-понг «поэт & власть» давно закончился. Участники (оба) ушли по делам — каждый по своим.

Целью власти не является любовь / ненависть к поэзии. Целью поэтов не является любовь / ненависть к власти. Власть, чаще всего, — заурядные люди. За редким исключением. У поэтов, кстати — такая же фигня. За редким исключением.

6.

Могут у поэта быть отношения с властью? Да. Если власть и поэт воспринимают друг друга, как в меру сентиментальные собеседники — могут быть.

А могут — не быть. Современной поэзией, например, нынешняя власть не увлечена. А я очень. Поэтому как собеседник нынешняя власть мне неинтересна. И ей со мной неинтересно. Т. е. про поэзию ей со мной скучно, а про коррупцию интересно. А мне про коррупцию скучно и надоело, я хочу про поэзию.

Ну и как быть? Пойти в либералы и байронисты? И что? Слушать подкасты иноагентов, стоя в пробках? Не дождётесь.

«Ельцин-центр» должен быть разрушен.

Поэт и патриотизм. Стансы. Колонка Андрея Санникова

Поэт и деньги. Стансы

@urallive