Подземка
Cold Rotten MilkПодтянутую на голову куртку Женя стряхнул на плечи. Шею, затылок и подбородок обдало мелкими дождевыми бисеринами.
— Проходи.
Женя давненько не пропускал людей по своей «тройке» — значительным, галантным жестом приложил карточку к турникету и картинно отступил, как швейцар, открывающий ворота старинной усадьбы. Уже по ту сторону прозрачных дверц Антон — мокрый, расхристанный, рассеянный — посмотрел так, будто Женя сейчас уйдет и оставит его наедине с каменно-креозотной собянинской преисподней. Почти испуганно поднял брови, когда перед Женей что-то пискнуло, и экранчик загорелся красным. Не хватило каких-то копеек.
— Секунду!
Антон почти протянул над дверцами банковскую карту — был остановлен взглядом. Мол, вот еще.
Женя никогда не понимал, почему автомат с билетами предлагает пополнять «тройку» на сто, триста, пятьсот рублей и так далее, когда проезд стоит сорок шестьБолее или менее актуальный ценник на момент, когда все это теоретически происходит (2021) — всегда ведь получается какой-то неприкаянный остаток, адок перфекциониста. Не понимал и сейчас, застревая влажноватыми после дождя пальцами по экрану. Влип в фатально затупивший терминал, читавший карту так долго, будто это был древний манускрипт на забытом языке. Подумал — Антон в метро. Антон. В метро. Какой кошмар.
— Соскучился?
Антон — совершенный истукан в неестественной для себя среде — вздрогнул и с усилием пригладил вымокшие, выпавшие из прически волосы.
— Конечно, — очень серьезно. — А куда нам?
— Смотри, — обстоятельно начал Женя. — Мне логичнее всего выглядит кольцо, там на Комсомольской пересадка. Можно на синюю, потом с Арбатской на Библиотеку перейдем, тоже вряд ли дольше получится. Есть еще вариант совершить подвиг, поехать по синей и от Площади Революции переходить на Охотный. Но ты знаешь, какой там переход?
Антон коротко вопросительно вздернул подбородок — мол, какой?
— Ты его не видел что ли? Люди, блин, с машинами… Короче, едем до Площади Революции, покажу тебе боль рабочего класса.
Смешно и странно — Женя, наверное, никогда не видел москвичей, настолько плохо знавших метро. Сам он раньше топтал мрамор почти каждый день — сейчас, конечно, куда реже. Привычка Антона подвозить до работы или — на крайний случай — оставлять Жене машину, как и все хорошее и удобное в жизни, ужасно развращала.
— Знаешь, как я понял, что влюбился? — спросил Женя, когда зашли в вагон и прислонились к «не прислоняться». Поезда на синей были почти все старые, и приходилось, чтобы не перекрикивать, наклоняться ближе.
— С первого взгляда? — Антон насмешливо блеснул глазами.
— Мечтай. В метро.
— Это когда у меня машина в ремонте была?
— Наверное. Мы тогда еще… не сильно общались.
— А, ты про «Привет, обернись»?
Женя удивился — помнит, значит. Он тогда был на работе — в форме, с коллегами, когда меньше всего хочешь увидеть знакомые лица, и особенно — когда эти лица терпеть не могут ментов. Но Антонов профиль не узнать было невозможно, и уже тогда он выглядел чудовищно инородно в общественном транспорте. Женя привык, что от Антона пахнет автомобилем, химозой, кожей — никак не давкой, рельсовой пропиткой, матом и нищетой.
«Привет», — написал Женя в полумертвый чат в мессенджере, состоящий в основном из «Как добрался?» и «Живой».
Антон прочитал сообщение через несколько секунд, но отвечать не спешил. Ждал, пялясь в телефон. Улыбнулся дергано, будто не отслеживая свое выражение лица.
«Обернись».
«Мне страшно, когда мне так пишут», — набрал Антон, а потом все-таки покрутил головой. Нашел Женю в черном пятне формы. Улыбнулся уже по-настоящему, тогда еще c вылизанным голливудским обаянием. Поднял руку, как бы пытаясь незаметно помахать. Ответил в чат:
«Привет! На работе?».
«Ага».
«Хорошего дня, господин полисмен. Желаю сегодня поймать всех вонючих оппозиционеров :)».
— Да. Ты тогда так посмотрел… Не знаю, мне показалось, что день стал лучше.
— Вообще-то, это было очень пугающе.
— Поэтому я так больше не делаю. Нам выходить тут.
Антидостопримечательность — переход с Площади Революции на Охотный Ряд, пролегающий через всю Театральную. Минут десять возни коридорами, не меньше.
— Он закончится? — спросил Антон, когда очередной загадочный поворот открыл только новый тоннель.
— Кто, переход? Нет, никогда. Я завел тебя в лабиринт-ловушку. Тут ловят наивных мажоров и приезжих, чтобы отправить на съедение Собянину.
Антон цапнул за руку — вроде как, чтобы не потеряться.
— Надо было ехать на машине. Еще и не шли бы по дождю.
— Ты выпил. А с тобой сотрудник МВД.
— Бывший.
— Это уже детали.
Вошли в блестящий белизной состав на Охотном. Оперлись спинами о гибкую гармошку между вагонами, мерно раскачивающуюся от дыхания поезда.
— Вспомнишь солнце, вот и лучик, — буркнул Женя, цепляя глазами компанию циркулирующих по подземке ментов. Они передвигались стайками — в форме черно-зловещие, как грачи. О чем-то говорили, что никогда нельзя было разобрать. Выглядели даже почти человечно: худющий, страдающий от ранних залысин молодой мусор то и дело сморкался в один из нескольких рассованных по карманам бумажных платочков.
Сказалось общение с Антоном: теперь Женя не просто замечал ментов везде — теперь они вызывали склизкое чувство, похожее на раздражение и стыд.
— Что там, знакомые твои?
— Коллеги бывшие. Но, слава богу, конкретно из них никого не знаю.
А лицо это Женя знал — так Антон улыбался только пьяный, расслабленный или счастливый.
— Хочешь, будем панками?
— Ты о чем?
— О последнем аккорде дипломаторского протеста. Самом тихом. Но должно быть красиво.
Антон оторвался от гармошки и сделал полшага вперед. Остановился без точки опоры и тут же схватил Женю за руку — вроде как, чтобы не упасть.
— Я все еще ничего не понял.
Еще ближе — почти грудью к груди, путая напряженные пальцы.
— Поцелую тебя, — тихо, чтобы угадывать скорее по губам. — А ты смотри на них.
Веселый, нервный смешок в мгновение опустошил легкие Жени. Пару секунд они с Антоном пялились друг на друга, как сообщники, как заговорщики, как благородные бандиты.
— Ну? — продолжил Антон.
— Ничего более романтичного и дурацкого в жизни не слышал.
— Ты имеешь в виду «да»?
— Целуй уже.
Женя понял свой типаж — ему ужасно нравились идиоты. Еще нравились Антоновы губы, целующие через тугую хитрую улыбку, жестковатая выбритость подбородка, запах — парфюм, мокрая городская пыль, винная терпкость, не успевшая еще превратиться в перегар и стать неприятной. Женя покосился в сторону ментовского угла — так в плохом кино, целуясь с новым любовником, следят за реакцией старого. Менты в ответ смотрели даже без ожидаемого отвращения — с какой-то вуайеристской неловкостью. Антон, то ли чтобы удержать равновесие, то ли чтобы драматичнее выглядеть, упер одну руку в гармошку у Жениной головы, второй обнял шею, чтобы большой палец смял мочку уха, а остальные нырнули в волосы на затылке. Целовал нарочито широко и мокро, как расхлябанный подросток в пубертате или будто иначе с задних рядов могло быть не видно.
Менты оборачивались, посмеиваясь и стыдливо поджимая губы. Но не делали ничего. И не сделали бы ничего — Женя знал, как часто открытая провокация, нацеленная не на нарушение каких-то там законов, а на тупое и прямолинейное высмеивание системы, вызывала у коллег только ступор.
— Не знал, что буду проявлять гражданскую позицию, целуясь в метро, — рассмеялся Женя, поймав момент, когда Антон отлип.
— А мне понравилось. Смешно же.
Женя почувствовал, наверное, то, что Дипломатор чувствовал всегда — злорадную безнаказанность, понарошковость большой и страшной власти. Удобно уложил руки на Антоновы плечи и потянул на себя:
— Мне тоже.
Стая грачей вышла на следующей станции.