Подземка

Почему тебя здесь нет?

Я впервые заподозрил это, когда передо мной не открылись створки турникета. Отчасти это было радостно: каждый раз, проходя сквозь, я боялся, что они, обезумев, разрубят меня пополам. Но ведь и выйти, чтобы поискать тебя снаружи, я тоже не мог.

Мы договорились встретится на этой станции, на этом переходе от одного цветного кружка к другому, где бесконечно, не обращая внимания на завершение пикового часа, носятся раскаленные черти. Но тебя здесь нет.

Я выждал больше, чем можно было опаздывать, я выждал целую мучительную жизнь, я стал метаться в поисках твоих следов, я заискивающе заглядывал в глаза каждому встречному, выясняя, не несёт ли он твой отпечаток в зрачках, но все без исключения глазницы были пусты, а мне было уже невыносимо думать, что с тобой могло случиться что-то, не позволившее прийти в условленный час.

Поэтому, когда турникет на меня не откликнулся, я выдохнул с облегчением. Это не с тобой что-то случилось, а со мной.

Я провисел между потолком и полом ещё пару эскалаторов, чувствуя, как все вокруг спешат, даже если стоят на месте - спешат хотя бы молниеносно бегущими по экрану пальцами. И эта спешка, сливаясь в равномерный гул, убаюкивала, делая вязко-бессмысленным любой пространственный рывок, отделяя его от слишком быстро утекающего времени. Поэтому я забыл, сколько уже ищу тебя. Я стал вспоминать, куда мы договорились пойти.

Ходить с тобой на выставки здорово, потому что отполированное взглядами стекло витрин и полотен потихоньку серебрится с изнанки, превращаясь в зеркало, и на каждом бесценном пейзаже или доисторической ложке в задумчивой дымке проплывает твое лицо. И я смотрел на него, скользящее у меня за спиной, и не мог больше думать.

Поэтому ехать с тобой в метро до пункта назначения — это уже сходить на выставку. Ты отражаешься между заспанными, скомканными, расплывающимися синяками и крошащимися фреской макияжа лицами, ты едва заметно улыбаешься. Ты прикрываешь веки, и весь мир сворачивается под ними калачиком, обнимает себя своим же хвостом и забывается в доверчивом младенческом отдыхе.

Это не с тобой что-то случилось, а со мной.

Я попытался вглядеться в свое отражение, как вглядывался обычно в твое, но обнаружил только усталую пустоту. Я погнался по кругу за своей тенью, но она безответственно растворилась в равномерном электрическом свете, ее нигде нельзя было отыскать.

Я судорожно похлопал себя ладонями по груди под безвольно обмякшим пальто. Вся ручная кладь проходит сканирование через интроскоп. Той замедленной бомбы, которая раньше колотилась под шарфом, больше не было, поэтому я не был интересен ни турникетам, ни металлоискателям, ни суровым взглядам из-под пилоток Георгия Победоносца. Оставались только струны ребер, совершенно бесполезные без внутреннего резонатора, и они наигрывали теперь один обезумевший в своем повторении вопрос, на который испуганной дрожью отзывалось всё тело. Вместо стука крови я слышал только оглушительный вой приближающегося поезда, пытающегося на ходу вскрыть себе вены о рельсовые лезвия.

Перед глазами мельтешат призраки больных гепатитом такси, и в каждое из них ты садишься, и бесконечные хлопья снега тут же целуют следы твоих ботинок, ложатся в них, прячут от меня любые контуры.

Это не с тобой что-то случилось, а со мной. Поэтому тебя здесь нет.

Я всегда боюсь, что ты не придёшь. Как будто в здании банка пол уложен ужасающей зеркальной плиткой, и я боюсь ее, как боюсь высоты, темноты, лестниц, собак, громких звуков, протяжной тишины, других детей и всего мира, и мама потерялась в бесконечной очереди бесконечно высоких людей, от которых неприятно пахнет чужой одеждой, и совершенно непонятно, куда же броситься в своем отчаянии, куда обратиться, как позвать...

Ещё больше я боюсь, что ты не захочешь прийти. Что вместо клубка неверно проложенных маршрутов, металлоломной груды задержавшихся поездов и раскрасневшихся от слишком быстрой ходьбы щек будет только твоё спокойное нежелание.

Это ведь совсем не бывает, чтобы меня можно было любить просто так. Мне нужно быть твоим сыном, твоей первой учительницей, хотя бы твоей зацветшей подоконниковой фиалкой.

Но ты смотришь на меня с тишиной и уверенностью, ты бережно смыкаешь вокруг моего бестолкового лица свои рациональные ладони.

Я послушно возвращаюсь к тому переходу, где прожил несколько ожидающих жизней, я превращаюсь в кружево, идя вслед невротически дергающимся, подобно мне, электронным табло и указателям совершенно бессмысленным, если смотреть на них разом, а не только в направлении своего бега. Они то и дело назидательно указывают вверх, пытаясь выгнать меня из подземного лабиринта, дать несчастному минотавру хоть каплю одинокого спокойствия, но я слишком отяжелел своей тревогой, чтобы выбраться. Меня пригвоздило к желтым молниям ограничительных лент, к кажущемуся новогодним электрическому потрескиванию. Каждое «наверх» я договариваюсь воспринимать как «вперед», лишь бы не уходить отсюда без тебя.

Я поднимаю свою голову за волосы, я отказываюсь от возможности твоего отсутствия. Ты стоишь прямо под ужасающей надписью "выход в город", там, где воздух уже наэлектризован уличным морозом, но где липкое жёлтое освещение ещё пытается хватать выходящих за ноги.

– Наконец ты нашелся, Орфей, – говоришь ты едва слышно и улыбаешься побелевшими уголками губ. Внутри меня все натягивается в одном неистовом щенячьем прыжке навстречу этой улыбке.

У тебя изо рта не идёт пар.