Подменыш

 Близились колядки, и живот по обыкновению целыми днями крутило.

В этот раз точно заметят, в этот раз точно узнают, в этот раз точно уличат, расслышат фальшь, почувствуют, а дальше – схватят, будут судить, и осудят, и изгонят из деревни… если не казнят.

Не-Софья смотрела на себя в зеркало. Так странно: ненастоящее смотрит на… получается, ещё более ненастоящее. Между не-Софьей и отражением должен был образоваться длинный, что заблудиться можно, коридор, как когда гадаешь и ставишь друг против друга два зеркала. Хотя не-Софья была скорее не зеркалом, а мутной водой, которая искажает отражение до неузнаваемости.

Гадания не-Софья не любила: странно выспрашивать о судьбе того, кем не являешься. Но до гаданий ещё нужно дожить. Сначала колядки.

Откуда взялся этот всеобъемлющий страх – до тряски, до тошноты, хотя в желудке дыра? Само случилось. Накипело.

Не-Софья – точнее сущность, которая была до «не-Софьи» – была приучена подменять, притворяться другим, повторять забавные повадки живых. Часто заморгать на солнце, не с первого раза попасть шнурком в петельку, размять плечи, когда долго сидишь в «неудобной» позе – всё это давалось легко, сидящая в «не-Софье» сущность охотно впитывала все эти тонкости, была даже лучшей в своём выводке.

Но песни и танцы… Не-Софья робела от одного звука человеческого голоса, врастала в землю, словно дерево, когда плясали хоровод у костра. Это было… настоящее, истинно человеческое. Можно было выучиться ходить, говорить, как человек, точь-в-точь, но души от этого в пустой груди не появится. А в песне, в танце душа лилась через край, уж бездушная не-Соффья чуяла это, как голодный зверь чует мясо.

Не-Софья не могла не пойти на колядки, потому что Софья пошла бы на них. Вот и приходилось в десятый, в двадцатый раз проводить по вышивке на сарафане, успокаиваясь, успокаиваясь… И мучиться, что ничего – ничего! – не помогает!

Хуже всего, что не-Софья ни с кем не могла поделиться своими тревогами, потому что для остальных она была просто «Софья», миловидная девушка, а не бездушная лесная тварь.

Пальцами по вышивке, пальцами по выпуклому рисунку золотых нитей…

– Ну ты идёшь? – Мирка напрыгнула со спины, повисла на плече, посмотрелась в зеркало и непринуждённо поправила выбившуюся из-под платка рыжую прядь. Не-Софья могла поклясться, что отражение у девушки было объёмным, пышущим цветом, а у Не-Софьи – плоским и выцветшим.

Мира заметила угрюмость на лице подруги и развернула её к себе за плечи:

– Опять хандришь? Софа, мне это не нравится. Это ко-ляд-ки! Чуть ли не… чуть ли не главный день – тьфу, ночь! – в году! Нельзя проводить её в грусти.

– Прости.

Мирослава была самим фонтаном жизни: и морщила носик, и вздыхала, и взвизгивала. И потому «прости» не-Софьи бухнуло с глухим стуком, будто камень в воду. Мира снова протяжно выдохнула:

– Да ничего, бывает. Я на прошлые именины хотела закрыться от всех и плакать, вот вбила себе в голову и всё. Да-да, я! – вставила Мира на немой вопрос не-Софьи. – Не знаю, что это было. Но было же!

– Это как?

– Не ешь себя, Софка. Всякое бывает, такая уж у нас душа причудливая, с ней только мириться.

Не-Софья нахмурилась и опустила взгляд. Она не думала об этом так. Значит, её тревоги… О, нет, какая сладкая мысль, нужно гнать её подальше, пока всё не разбилось. Мирка ведь не знает, что именно гложет не-Софью, вот и говорит так…

– Ну-у, Софья… Ты пойдёшь?

Бывает, спрашивают, а уже ждут одного ответа. Мира спросила не так, а искренне и мягко. Была готова услышать и отказ и принять его.

– Да. Пойду.

– Вот и правильно, с душой нужно чутко, но без сюсюканий. Если что, просто постоишь рядом, да? И пусть только кто пристанет, я всех отгоню.

Она говорила так естественно, что несмелая надежда выползала обратно. Может, это действительно… тоже человеческое?