Поделенное на двоих

Весь день из уст в уста передаются слова поздравления, звучит бойкий хлопок и разлетаются по комнате разноцветные конфетти, горы подарков, украшенных благими пожеланиями, круг близких и родных – этого всего давно были лишены оба в своём различном, но на деле таком одинаковом одиночестве.

Празднества в реалиях этого мира – дело сомнительное, но искренние поздравления тех, кого было должным называть друзьями, делали этот день чуточку особеннее, приближая его к той “идеальной картинке”. Здесь нет ни хлопушек с конфетти, ни гор подарков с красивыми открытками, но есть кто-то, кому хочется подарить общему другу немного радости в этом безрадостном существе. И Лололошка как-то даже робко принимает поздравления с пожеланиями, растеряв обыкновенную стойкость духа от столь необычных ощущений тепла в груди. Ему мало когда доводилось праздновать хоть что-то, но, должно быть, нечто схожее он испытывал в Хэнфортский Новый год.

Мироходец ожидал провести этот день так же, как и сотню других, к тому же в Архее и “дней” ведь не было, только карасы с каплями и прочими неудобными методами отсчета времени. Именно поэтому внезапное празднество застало Лололошку врасплох. Он и не представлял, как друзья прознали о его празднике, как в целом высчитали нужное время, не был уверен и в том, что дата хоть на малую долю не случайна, и даже не знал принято ли в Архее праздновать момент своего появления на свет. Ведь в этом мире неважно, сколько прошло карасов – важно только то, сколько ещё сможешь протянуть.

И Лололошка обязательно подумает об этом еще, но немного позже, ведь сейчас, сидя за импровизированным столом, в окружении тех, кто стал ему близок, он мог впервые за столь долгое время расслабиться, ненадолго избавиться от бесконечного бега и почувствовать себя на одну жалкую песчинку счастливее. Но даже эта песчинка грела сердце, вынуждая слабо улыбнуться в ответ на слова выступившего с пламенной речью Беренгария, кивнуть в знак благодарности Гимлину, приподнесшему в дар ему новый амулет, едва удержаться от того, чтобы тихо не захихикать, когда Невер отказывается держать речь при всех, а после, в стороне от все ещё продолжающегося празднества, отдать и свою порцию пожеланий с высоты опыта старой птицы.

Тогда же Лололошка пропадает из виду. Его шаги гулким эхом отдаются в возведённых из камня стенах, в залах и коридорах чужой обители, в коей ноги сами собой несут его из комнаты в комнату, отчего-то проверяя чужое спальное место в последнюю очередь, точно бессознательно оттягивая момент встречи.

Дверь отворяется без ненужного предварительного стука. Лололошка тихо входит в комнату, осторожно закрывая за собой выход. Знакомые оранжевые и чёрные краски обрамляют шею сидящей за столом фигуры. И она непривычно согнутая, без ровной осанки и не столь давно треснувшей идеальности, словно скучающая. Он точно слышал, чувствовал, что теперь в комнате не один, ощущал через дрогнувшую в хрупкой связи Вспышку, знал. Возможно, даже ждал. Но в этом, должно быть, он бы не признался. Но Лололошке хватает и передаваемых от сердца к сердцу чувств, ставших уже почти собственными, по крайней мере от них почти неотличимыми.

– Ну? Хорошо провёл время, красотка? – в его тоне нет укора, только привычное веселье, от коего вопрос звучал слишком буднично.

– Почему не пришёл? – Лололошка не отвечает, только также спрашивает, делая шаг-второй, становясь с каждым всё ближе.

Джон издаёт негромкий смешок, поворачивает голову в сторону мироходца, складывая руки на груди, дав рассмотреть его извечно самодовольную ухмылку, которую, к собственному удивлению, уже не хотелось стереть с чужого лица.

– Отвечать вопросом на вопрос – моветон, к твоему сведению, Лололошка, – он тихо хмыкает, когда двойник подходит слишком близко, из-за чего приходится поднимать голову, дабы не спускать с его лица глаз. – Это твой праздник, веселись, зачем пришёл сюда? Или ждешь и от меня пары словечек?

Мироходец присаживается напротив, желая оказаться на одной линии с чужим взглядом, скрытым под тёмными стёклами очков, и пристально смотрит, ловит каждую перемену на лице. Но на нём и мускул не дрогнет. Харриса совершенно не смущали ни эти странные игры в “гляделки”, ни сидящий напротив двойник, явно что-то выжидающий. Он оставался абсолютно невозмутимым, оттого Лололошка принимает попытку продолжить диалог:

– Джон, я подумал и… – голос у него негромкий, тягучий, неспешно выводит одну за другой буквы. – Если ты моё альтер эго, а я… твоё… Может ли это значить, что дата рождения у нас совпадает? Ты ведь… Решил именно так? И здесь, я думаю, никто и не слышал об этом празднике, верно?

Харрис только внимательно слушает, расплывается в довольной улыбке, опускает руки с груди, облокачивается локтем одной из них о поверхность рядом стоящего стола, опираясь щекой о выставленную ладонь.

– Надо же! – восклицает он наигранно, пусть ни лицо, ни голос не выдают этого: Лололошка просто знает, слишком хорошо, чтобы не понять. – Посмотрите: наш маленький и глупый Лололошка научился строить причинно-следственные связи. Похвально, красотка!

Мироходец почти закатывает глаза в манере JDH, но вовремя себя останавливает, вместо этого точно демонстративно снимая со своего лица очки, позволяя двойнику увидеть, как свелись брови к переносице.

– Не дуйся, тебе не идет, – Джон отворачивается обратно к рабочему столу, теперь укладывая голову на обе подпертые в локтях руки. – Это в любом случае не имеет значения. Не вижу в этом ничего, что могло бы привлечь мое внимание.

– Это же ты устроил, верно? Кроме тебя некому, – Лололошка будто его и не слышит, глядит даже с какой-то надеждой в глазах. – Но… Ты действительно высчитал как-то нужное время или…

Джон не поворачивает голову, но по характерно недовольному цоканью становится ясно, что он неудовлетворён выводами двойника. Быть может, даже закатил глаза. Должно быть так.

– Ну-ну, за кого ты меня принимаешь? – отвечает как-то неопределенно, неясно в пользу какого варианта.

– За человека, который часами считал капли, чтобы выяснить точное местное время, – уголки губ дрогнули, едва не изогнувшись в кривой улыбке.

Ответа не последовало. И Лололошке кажется, что на этот раз Харрис отдает победу, оставив ему последнее слово. Джон неподвижен. Лололошка рядом с ним – тоже. Сквозь слой мягкой пелены воцарившейся тишины можно отдалённо расслышать стук сердца – неясно чьего именно. Возможно, их сердца и вовсе бились в унисон. Это бы точно объяснило, почему звучный бой раздавался отовсюду разом.

Пальцы Джона тянутся к оправе собственных очков, поддевают, снимают, откладывают на стол с глухим звуком. Он устало потирает переносицу, небрежно откидываясь на спинку стула. В таком положении он безвольно свешивает руки, лениво поворачивается в сторону двойника.

– Ну что ты от меня ещё хочешь услышать? – тянет Харрис, явно давая понять, что этот диалог уже начинает его утомлять.

Ответ не заставляет себя долго ждать:

– Правду.

– Я не вру.

– Знаю, – Лололошка кивает в знак согласия, но быстро исправляется: – Недоговариваешь.

Джон вздыхает, смотрит, поджимает губы, словно от волнения или страха – невозможные, казалось, для него чувства, – молчит. Ло поднимается на ноги, делает ещё один осторожный полушаг вперед, как-то робко протянув руку к чужим несколько спутанным волосам. Он молчаливо спрашивает и, замечая, что Джон, по всей видимости, не противится, опускает ладонь на его макушку, небрежно заглаживая пряди назад.

– Не расскажешь?

Харрис не отвечает, выглядит задумчивым, вглядываясь почти в собственное лицо напротив. Он едва заметно хмурится, когда, складывая руки на груди, решает сдаться:

– Высчитал.

Верная догадка несколько веселит мироходца. Его пальцы перебирают чужие вьющиеся локоны, взгляд заметно смягчается, наблюдая за тем, как, должно быть, решается на откровение чужая душа, чувства которой, впрочем, передавались от Искры к Искре невидимыми нитями.

– А остальные? – Лололошка кивает в сторону, где расположился центр его сна. – Ты их подговорил?

– Подтолкнул, – поправляет его Джон, непроизвольно прикрывая веки во все еще новом для него чувстве такого тёплого покоя. – Видишь ли, в Архее нет традиции праздновать день своего рождения, ведь самая большая измерительная мера – карас, – составляющая всего приблизительно 27 часов, не предоставляет возможности рассматривать совершенно любые праздники в долгосрочной перспективе. Знаешь, как трудно было объяснить им концепцию и важность этого события?

Лололошка тихо посмеивается, стоит только услышать привычный тон чужого голоса – так Джон обычно рассказывал нечто непонятно интересное заумными словечками. Тогда же тот открывает глаза, улавливая этот тихий смех, смотрит несколько недоуменно, точно спрашивает, но мироходец только мотает головой. Джон, кажется, вознамерился прожечь того насквозь: пристальный взгляд не сходит со знакомых черт. Он цепляет глазами голубые радужки; мельком замечает, что чужие волосы, взъерошенные и спутанные, выглядели ещё неаккуратнее, чем у него самого; задерживается на выраженных скулах и остром подбородке; останавливается на губах – искусанных и сухих: точно одно неверное действие – старые раны вскроются. До странного хотелось прикоснуться к ним своими, такими же израненными, пострадавши от непривычно болезненной нервозности, появившейся с самого их попадания в Архей, распространявшейся из груди в голову, захватывая мозг, а после расползаясь по всему телу, словно вирус, медленно инфицирующий каждую клетку в собственном организме. И его иммунитет, выработавший абсолютную невосприимчивость ко многим болезням, на пару с необычайно удивительной регенерацией – подарки владельцам Вспышки – впервые за долгое время, должно быть, не могли справиться самостоятельно. Тогда разум начал искать выходы – лекарство, способное справиться с заразой. Как странно, что таковым стало живое существо, сейчас ласково перебирающее пряди его волос, пришедшее развеять его тоскливое одиночество, слушающее его разговоры даже когда едва ли удаётся понимать суть сказанного. Но это “лекарство” – не панацея, однако, пусть и всего ненадолго, оно заставляло забыться в чужом – на деле ставши родным – тепле.

Джон всем корпусом подаётся вперед, неаккуратно хватается пальцами за ворот одежды, но уже осторожнее притягивает двойника к себе. Дистанция сократилась до непозволительной близости. Губы повисли на расстоянии дюйма, быть может, каких-то двух. Лишь одно движение – оковы удушающего “нельзя” разрушатся о звонкое “хочу”. Тогда же пропадут слова, исчезнут города и целые миры, тогда же недосказанности не найдется места, вытесненной молчаливой искренностью.

– Знаешь, я не приготовил тебе подарок.

Обстановка стала более разряженной, стоило только Лололошке нарушить тишину, однако отчего-то лицо Харриса не изменило своего выражения.

– Я тоже.

И он пользуется чужой секундной заминкой перед тем, как кто-то из них решится сказать что-то еще. Он впивается в чужие мягкие губы сквозь потрескавшийся слой кожи. Ленивый, тягучий поцелуй заставляет почувствовать во всем теле тяжесть, отчего приходится цепляться за чужую одежду крепче. Его пальцы тянут к себе, заставляя Лололошку нагинаться всё ниже, дабы вновь принять расслабленное положение. Удивительно, как правильно теперь ощущались чужие губы поверх своих, точно так и должно было быть всегда, точно теперь на место встала недостающая частичка чего-то очень важного, что трепетало внутри, стоило только приметить в поле зрения объект своего необычного интереса.

Джон отстраняется, не отводит взгляд от чужих глаз, словно ждет реакции, но лишь несколько сбившееся дыхание не привлекает интерес.

– Не вернешься к остальным? – вопрос глупый, даже скорее риторический, но что-то внутри Харриса словно просто хочет убедиться.

– Не хочу, – Лололошка в волнующе опасной близости, говорит точно в чужие губы, едва не касаясь их своими.

И Джон убеждается, внутри успокаивается что-то бескрайне тревожное, оседает где-то у сердца, замерев в предсмертном покое. Облегчённый выдох застрял в лёгких: дыхание остановилось. Только взгляд мечется от глаз к чему-то размытому и неинтересному, что улавливает до того периферийное зрение. Но Лололошка отстраняется, в приглашающем жесте протягивает руки, ждет. Харрис вопросительно косится на чужие ладони, но бездумно, должно быть, почти сразу вкладывает в них свои, поднимаясь на ноги.

Странно. Двойник, к удивлению, не ведет куда-то, а закручивает в танце. Нечто отдалённо напоминающее вальс, смешанное ещё с, наверное, десятком различных стилей, разобрать которые даже для Джона стало трудной, но, более того, ненужной задачей. Неизменным был только счет: раз-два-три, раз-два-три. Кружить по комнате под чьим-то направлением было непривычно, даже как-то до кошмарного инородно, не по-настоящему. Однако круг-второй, и собственное тело слишком правильно подстраивается под чужие несколько неловкие и неправильные в выдуманном танце движения. Раз-два-три. Одна рука держится за чужую ладонь, другая – крепко цепляется за ткань одежды на плече. На собственной спине робко расположилась его ладонь, едва позволяя себе спуститься чуть ниже – к талии. Это почти смешит, и потому лицо Харриса кривится в неровной улыбке.

– Ты совершенно не умеешь танцевать, – констатирует Джон, когда его партнер в очередной раз неловко оступается.

Лололошка тут же возвращается к прежнему темпу, кажется, совсем не смутившись резкого высказывания о его скудных способностях в танцах. Он неопределенно пожимает плечами, слабо улыбается одними уголками губ.

– Нам повезло, что умеешь ты.

Такой ответ, кажется, удовлетворяет Харриса – предпочел ничего не отвечать. Он с хитрым прищуром смотрит на двойника перед собой, прежде чем перехватить инициативу в свои руки. Танец заиграл в новом ритме: более правильном, точно идеальном, быстром и будто бы шутливом. Таков был и сам Джон. Но только с первого взгляда. Возможно, и со второго. И с третьего с четвертым, но вот на пятый, быть может, именно на пятый кто-то сможет рассмотреть что-то иное. Если нет, то на шестой – точно. Если он позволит.

Раз-два-три. Четыре. Ладонь обхватывает чужую талию без той робости, что ощущалась от прикосновений двойника, опускает резко того спиной вниз, нависает над ним, замирает. Проходит секунда-вторая, пока оба не осознают, что оказались на полу: Джон оступился. Этот факт почему-то очень веселит его двойника.

– Хватку теряешь, Джон? – Лололошка ехидно улыбается, облокотившись спиной о позади расположившуюся кровать.

– Просто молчи, – внезапно серьёзный тон заставляет двойника на миг замереть, но он тут же расслабляется, стоит только заметить, как Харрис возвращает на своё лицо слабую улыбку.

Джон придвигается ближе, даже с некоторой робостью опускает свои губы на чужие в совершенно невинном и мимолетном поцелуе. Странно, но так правильно.

Губы, теперь не свои – чужие, касаются лица. Трепетно, нежно, слишком ласково, так неестественно, что едва верится, иногда срываясь на более резкие, настойчивые и полные желанья действия. Но желанье сейчас сугубо платоническое, в том смысле, в котором хочется согреться в морозный вечер или выпить стакан воды в знойный полдень. В том смысле, в котором хочется порой, чтобы заботились о тебе и заботиться самому. И это все так же неестественно, точно инородно, чуждо, словно вот-вот пропадет, окажется сном, каких доселе никогда не было и, быть может, никогда не будет. Но так хотелось верить – верить, что во всей Вселенной есть хотя бы один-единственный путь к спасению, такому, как мерцание маяка для заблудшего корабля в шторм. Так странно, что и его мерцание – это не что иное, как призыв о помощи. Сигнал “SOS” в трёх коротких, трёх длинных и вновь трёх коротких вспышках света, что ошибочно были приняты за долгожданное избавление. И так странно, что две ищущие спасения души могли найти покой в сплетении золотыми нитями воедино Искр.

Тихо скрипнула кровать. Джон, перестав чувствовать чужие теплые касания, открывает глаза и быстро находит источник звука: Лололошка приподнимается и садится на край постели. В карих глазах читается немой вопрос. Но Ло молчит, только, криво улыбнувшись, мимолетно касается чужой ладони, едва не сплетает их воедино, но вовремя останавливается.

– Уйдешь? – Харрис спрашивает, но, кажется, ему не нужен ответ. И поэтому Лололошка не отвечает, наблюдая за тем, как в напускном безразличии двойник заводит руки за голову, принимая расслабленную позу. – Тебя, вероятно, ищут.

– Ты идешь со мной.

Это заявление заставляет Джона свести брови к переносице и демонстративно отвернуть голову, складывая руки на груди в защитном жесте.

– Исчезни уже отсюда, красотка. Тебя там ждут, а меня это не…

Но Харрис не успевает договорить, ведь Лололошка, поднявшись с постели, нагло хватает его за запястье и тянет к себе, вынуждая неловко, не без чужой помощи, подняться в положение сидя.

– Это и твой день, – звучит первый и слабый довод, который совершенно не убеждает двойника.

– В Архее нет дней, Лололошка.

И тот почти закатывает глаза, невольно сжимая в ладонях чужое запястье. Но Джон даже не дрогнет, пусть на светлой коже под одеждой багровеют оставленные следы.

– Ты понял меня.

– Конечно, столь примитивное мышление сложно не понять, – парирует Харрис, нацепив на своё лицо прежнюю самодовольную улыбку.

И Лололошка вздыхает, тянет того вновь, заставляя теперь подняться на ноги, сократив разделяющее их расстояние до минимума. В чужих глазах точно полыхает вызов, контрастирующий с холодной уверенностью. Джон часто несерьезен. Ло это знает, а потому почти привык к его периодическим шалостям. “Почти” только потому, что в первые мгновения в груди загорается, но гаснет раздражение.

– Ты невыносим.

– Знаю, – просто отвечает Харрис, неопределенно пожимая плечами. – Я пойду. Ты по-другому не отстанешь, не так ли?

Лололошка не сразу понимает, что только что прозвучало согласие, а когда это происходит – настает секундный ступор. Готовность к отстаиванию своего упрямого желания утянуть Джона за собой пропадает, оставляя после себя только сладкое послевкусие на языке – так ощущается его личная “победа”. Тогда мироходец расплывается в удовлетворенной улыбке, быстро кивая в ответ чужим словам. Теперь рука цепляется за чужую ладонь, сплетает их пальцы, и тянет, тянет, тянет за собой. И Харрис позволяет. Выглядит не слишком воодушевленным, цепляя на своё лицо прихваченные со стола очки, но сердце в груди непроизвольно трепещет в своём тихом ликовании, незаметно, словно в страхе быть услышанным. Наконец видеть Лололошку таким – в кои-то веки вернувшим себе прежний пыл, неудержимый энтузиазм, в котором крылись все краски мира, было чем-то сродни долгожданному успокоению. Он стал ярче. Таким, каким был до всего этого, где-то там, далеко, где был счастлив. Надолго? Высчитать также сложно. Но даже маленькая передышка была значима. Джон знал это, должно быть, как никто другой, пусть и с редкой периодичностью пренебрегал своими же убеждениями.

Сейчас шаги ровно в два раза громче, но всё так же превращаются в эхо, оседая на каменных поверхностях. Они оказываются у выхода и лишь сейчас расцепляют пальцы. Былая откровенность теперь лишь витает в воздухе, угадывается в мимолетных взглядах и напоминает о себе фантомным теплом на коже.

Но за общим столом, сидя на его противоположных концах, последние её крупицы пропадают, сменяясь удушающей тишиной, даже неловкой. Джон выглядит расслабленным, но в голове отчаянно бьется желание вернуться в своё уединение. Он никогда не мог быть причиной искренних пожеланий, если отбросить все маски и пресечь жалкие попытки добиться расположения лестью. Должно быть, в этом он виновен сам. Но это не значит, что он не готов к последствиям. Джон точно один из тех немногих, кто почти всегда и ко всему готов. И “почти” лишь потому, что одну неизвестную и внезапно появившуюся переменную он не сумел оставить без неожиданно особенного внимания. И именно это он не мог предугадать, чтобы по своему обыкновению составить тактику и просчитать все ходы наперед.

Впрочем, он и не для себя это всё устраивал, верно? Важно только чужое лицо, лишённое прежних мук и преобретшее искренность улыбки. Возможно, совсем ненадолго, но этого пока достаточно. А когда не будет хватать и этого, Джон, верно, придумает что-то ещё.

Молчание затягивается, давит уже физически и все присутствующие это чувствуют, но неумело скрывают, кажется, только ради того, чтобы сохранить хоть малость праздничную атмосферу, пусть для большинства присутствующих подобное было чуждо. Праздником считался каждый день, который удавалось пережить, но это, конечно, нечто иное. Настоящих празднеств они не знали.

Беренгарий прочищает горло коротким “кхм”, и неожиданно поднимается со своего места, выставив вперед руку с бокалом, полной неясной жидкости – Лололошка готов поклясться, что что-то из его собственного производства.

– Друзья, сейчас мы все собрались за одним столом ради и благодаря нашему юному Лололошке, – провозглашает Беренгарий с какой-то гиперболизированной торжественностью в тоне. Он обводит взглядом всех собравшихся, останавливаясь на виновника торжества. – Каждый уже успел поделиться пожеланиями, оттого предлагаю дать слово самому Лололошке.

Голубые глаза первые мгновения мечутся от лица к лицу. Большую часть своей жизни – ту часть, которую помнил – он привык держать крепко меч, а не слово, оставляя последнее на долю прочих. Оттого собрать воедино снующие в голове мысли и преобразовать их в связную речь – задача не столь простая, как кажется с первого взгляда. Лололошка цепляется наконец за лицо ровно напротив: теперь противная ехидная улыбочка расцвела на чужих губах. Джон замечает эту секундную заминку лучше прочих присутствующих и, быть может, именно этот мимолетный жест заставляет мироходца наконец собраться. Он встает со своего места, как сделал это сам Беренгарий некоторое время назад, заставляя того самого сесть обратно за стол.

Ло останавливает свой взгляд на каждом из немногочисленных названных гостей: Невер, Гимлин, Беренгарий, Джон, не обходит он и дом, в котором расположился всё ещё подверженный заражению Альфред. Теперь присутствующих ровно на одного человека больше. Это заставляет найти в себе больше уверенности вместе с крупицей затерявшегося красноречия, но и то, должно быть, одолженное у собственного двойника.

– Я рад всех видеть здесь. То, что вы устроили… Я действительно благодарен вам за это. За всё это, – иногда всё же неловко сбивается, но быстро находит подходящие слова. Он демонстративно обводит руками стол и присутствующих. – Однако это не только мой де… праздник.

Лололошка опускает взгляд на Харриса, замечая, как меняется выражение его лица. Ло готов поклясться, что даже сквозь темные линзы очков он мог заметить, как в недоумении тот на мгновение вздергивает бровь, а после хмурится. Выглядит несколько напряженным, но лишь до тех пор, пока глаза всех остальных не обращаются на него вслед за голубыми. Джон снова привычно расслаблен, вернув себе прежнюю невозмутимость. Это почти заставляет Лололошку пропустить смешок, но он вовремя одергивает себя.

– Джон, – в его тоне прослеживается толика былой ласки и это вынуждает Харриса сдержаться, чтобы не оглянуться по сторонам в желании поймать в чужих глазах искорку понимания. – Несмотря на всё то, что некогда случалось, я правда рад возможности делить его именно с тобой.

На лице расцвела глупая улыбка. В молчании Ло замирает ещё на некоторое время, совершенно не скрывая всей той искренности, что мелькала в его глазах. Джон так не умел, ведь возможность оголить сердце – дорогое удовольствие. И даже за любые валюты различных миров его купить стало бы неосуществимой задачей. И Харрис, должно быть, мог себе позволить всё, кроме этого. Но так было точно до появления Лололошки, что без остатка отдавал в чужие руки любое откровение, стоит только позволить быть немного ближе. И это чувство – нечто новое, волнующее, теплеющее в груди, заставляющее раз за разом давать своё согласие на большее. И Ло с радостью менял свою искренность на новую возможность коснуться, увидеть, ощутить, услышать, почувствовать.

Джон не слушает, но двойник заканчивает свою речь и садится на место. В голове полыхающим жаром отдаются чужие слова. И это чувство – тоже нечто неоткрытое, неизученное, то, что так хотелось ощупать, подвергнуть очередному эксперименту, преобразовать в числа и значения, вывести в формулу, сделать понятным, знакомым, возможно, когда-то родным.

Тогда взгляд встречается с его голубыми глазами. Джон в задумчивости чертит линии лица, цепляется едва не за каждую деталь, не иначе как пытаясь уловить нечто неестественное. Но такого в чужом взгляде не нашлось. И не найдется. Точно не с ним. И Харрис позволяет уголкам своих губ приподняться в той же искренности, убеждаясь, что на него обращено чужое внимание, чтобы беззвучно вычертить:

– И я этому рад.