Подборка цитат ко дню Сергея Есенина

«У Ляндау-младшего <...> впервые я услышал и незнакомое мне до тех пор имя Сергея Есенина, а затем встретился с начавшим входить в моду "крестьянским", как его тогда называли, поэтом.

О Есенине в тогдашних литературных салонах говорили как о чуде. И обычно этот рассказ сводился к тому, что нежданно-негаданно, точно в сказке, в Петербурге появился кудрявый деревенский паренек, в нагольном тулупе и дедовских валенках, оказавшийся сверхталантливым поэтом. Прибавлялось, что стихи Есенина уже читал сам Александр Блок и что они ему понравились. Рассказ этот я слышал в различных вариантах, но всегда в одном и том же строго выдержанном стиле. Так, о Есенине никто не говорил, что он приехал, хотя железные дороги действовали исправно, Есенин пешком пришел из рязанской деревни в Петербург, как ходили в старину на богомолье. Подобная версия казалась гораздо интереснее, а, главное, больше устраивала всех. Есенин, так или иначе, но попал в Петербург в 1915 году и был совершенно осязаем, а не бесплотен, как его пытались изображать столичные снобы».

«Были, кроме Клюева, у Есенина и другие друзья, чаще всего его сверстники. Клюев же и годами превосходил их, и писательским опытом обладал в большей степени <...> Близко дружил Есенин с Володей Чернявским, а через него и с небольшой группой лиц в той или иной степени причастных к искусству». 

«Есенина главным образом, конечно, интересовал кружок поэтов, но, повторяю, он не мог не соприкасаться, как и все мы, с остальными только что перечисленными лицами, часть которых — Чернявский, С. Радлов, К. Ляндау, М. Струве, Рюрик Ивнев писали стихи. У поэтов была своя жизнь, но и в их среде господствовали интересы, общие для всей тогдашней художественной молодежи — привитое с легкой руки Кузмина элегическое любование прошлым, романтические порывы и наивная вера в игрушечность и сказочность, якобы свойственные окружающему миру. Это отражалось не только на нашем чтении, но и на наружности некоторых из нас, подражавших в своем костюме и прическе прославленным денди прошлого века. Подобный уайльдизм вполне уживался с модным тогда религиозно-философским увлечением, так же, как и все остальное, имевшим характер своеобразной и довольно жуткой игры и маскарада».

Михаил Васильевич Бабенчиков (1890–1957) — искусствовед, преподаватель художественных учебных заведений, автор ряда работ по истории искусств. Ему принадлежат воспоминания о многих русских писателях и актерах — А. А. Блоке, В. Э. Мейерхольде. В. Ф. Комиссаржевской и др. Ссылка на источник.

«Не любил он поэтических разговоров и теорий. Отрицал выученность, называя ее «брюсовщиной», полагаясь всем своим поэтическим существом на интуицию и свободную походку слова. Поэтому придавал лишь организующую роль в словесном механизме. Однажды задумался над созданием «машины образов». Говорил о возможности изобретения такого механического приспособления, в котором слова будут располагаться по выбору поэта, как буквы в ремингтоне. Достаточно будет повернуть рычаг — и готовые стихотворения будут выбрасываться пачками. Старался это доказать. Делал из бумаги талоны, раздавал их присутствующим, заставляя писать на каждом талоне по одному произвольно взятому слову. Выпавшие на талонах слова немедленно дополнялись соответствующим содержанием, связывались в грамматические формулы и укладывались в стихотворные строфы. Получалось по-есенински очень талантливо, но не для всех убедительно. Есенин хотел написать о своей «машине образов» целое теоретическое исследование, потом охладел и совершенно забыл об этом. К сожалению, я не записывал тогда и теперь не помню ни одного механического экспромта».

Иван Иванович Старцев (1896–1967) — журналист, издательский работник. В годы встреч с Есениным — один из участников имажинистского объединения; его подпись стоит в ряду других под уставом «Ассоциации вольнодумцев». Впоследствии работал в Госиздате, издательстве «Молодая гвардия», «Союзкниге», известен как один из ведущих библиографов в области детской и юношеской литературы. Ссылка на источник.

«Есенин был дальновиден и умен. Он никогда не был таким наивным ни в вопросах политической борьбы, ни в вопросах художественной жизни, каким он представлялся иным простакам. Он умел ориентироваться, схватывать нужное, он умел обобщать и делать выводы. И он был сметлив и смотрел гораздо дальше других своих поэтических сверстников. Он взвешивал и рассчитывал. Он легко добился успеха и признания не только благодаря своему мощному таланту, но и благодаря своему уму».

«Еще от первого знакомства осталось удивление: о нетрезвых выходках и скандалах Есенина уже тогда наслышано было много. И представлялось непонятным и неправдоподобным: как мог не только буйствовать и скандалить, но и сказать какое-либо неприветливое, жесткое слово этот обходительный, скромный и почти застенчивый человек!

Недели через две я принимал участие в одной писательской вечеринке, когда появился Есенин. Он пришел, окруженный ватагой молодых поэтов и случайно приставших к нему людей. Он был пьян, и первое, что от него услыхали, была ругань последними, отборными словами. Он задирал, буянил, через несколько минут с кем-то подрался, кричал, что он — лучший в России поэт, что все остальные — бездарности и тупицы, что ему нет цены. Он был несносен, и трудно становилось терпеть, что он делал и говорил. Он оскорблял первых подвернувшихся под руку, кривлялся, передразнивал, бил посуду. Вечер был сорван. Писатель, читавший свой рассказ, свернул рукопись и безнадежно махнул рукой. Сразу обнаружилось много пьяных, как будто Есенин с собой принес и гам и угар. Кое-кто поспешил одеться и уйти. Тщетно пытались выпроводить Есенина. Но кто-то предложил уговорить поэта читать стихи. Есенин с готовностью взобрался на стул, произнес сначала заносчивую, бессвязную, бахвальную «речь», а потом начал читать «Москву кабацкую». Он читал на память, покачиваясь, осипшим и охрипшим от перепоя голосом, скандируя и растягивая по-пьяному слова. Но это было мастерское чтение. Есенин был одним из лучших декламаторов в России. Чтение шло от самого естества, надрыв был от сердца, он умел выделять и подчеркивать ударное и держал слушателей в напряжении. Больше же всего поражало на том вечере, что он вопреки своему состоянию ничего не забыл, не спутался, не запнулся. Память ни разу не изменила ему. Неоднократно я убеждался и позже, в последующие годы, что стихи он мог читать в самом нетрезвом состоянии почти всегда без запинок и заминок. Только в самые последние месяцы, незадолго до конца, он как будто стал сдавать. Но, может быть, это происходило оттого, что читал он еще не вполне отделанные вещи».

Александр Константинович Воронский (1884–1943) — литературный критик и публицист. В годы встреч с Есениным был редактором журналов «Красная новь» и «Прожектор», возглавлял издательство «Круг». Член РСДРП с 1904 года. В 1925–1928 годах примыкал к троцкистской оппозиции, в связи с чем был исключен из партии. Впоследствии отошел от оппозиции и был восстановлен в партии. Есенин познакомился с А. К. Воронским осенью 1923 г. Его сотрудничество в журнале «Красная новь» началось раньше. После того как во втором номере журнала за 1922 год было напечатано стихотворение «Не жалею, не зову, не плачу…», это издание стало одним из основных, где предпочитал публиковаться Есенин. В 1923–1925 годах в нем было напечатано более сорока его произведений. А. К. Воронский высоко ценил творчество Есенина. Ссылка на источник.

«Я лично знал Сергея Есенина. Особенно потрясало, как читал сам Есенин свои стихи. Слушая его стихи, я пришел к убеждению, что поэзия Есенина — это словесная передача живописи Левитана, стихи великой цветосилы пейзажного характера. Одновременно — это стихотворчество на основе древнерусской живописи, как гармония единого целого: музыки, живописи — средствами слова. Словесность эстетического понимания живописной изобразительности. Есенину нравилось, как я слушал его чтение <…> Ему нравились мои пейзажи. <…> "Какая разница между вами и мною, — сказал Есенин.— У меня чувства, переживания нервнобольного. Собачьи страсти, дикая эмоциональность, звериная влюбленность. Пьянство и жратье утопило у меня человеческое. Я перед вами «дикарь в цилиндре», перед которым все вертится, пляшет, танцует". Он закрыл лицо руками. Он боялся смотреть на меня. И вдруг он как бы опомнился и сказал: "Нет, подождите отвечать! Я еще не все сказал: Что же меня спасает в этом омуте, с которым я вращаюсь? Пейзажная природа. Русская природа. Я — не урбанист. Я — русский крестьянин и люблю природу. Россию люблю по-крестьянски. И, если людям нравится моя поэзия, это потому, что я не только передаю мое личное, а передаю любовь к природе многих поколений мужиков России. Моя поэзия — это суть этого множества мужицкого. Я же и сторож моей поэзии. Я научился не допускать к моей поэзии мою подлость. В этом моя слава! Я, как поэт, чист и честен. А, как человек, омут падения, сволочь! Так жить невозможно в этой двойственности. Страшной двойственности. Но эта двойственность спасает мою поэзию. Я оказался хорошим сторожем моих стихов"».

Иосиф Наумович Гурвич (1895–1980), художник, родился в г. Лепель Витебской губ. Есенину Гурвич посвятил не только отдельный мемуарный очерк в юбилейный 1975 год, но привел ряд сведений о нем и в некоторых других очерках-воспоминаниях. Ссылка на источник.

«Его закружила, завертела, захватила группа тогдашних "пейзанистов" (как мы с Блоком их называли). Во главе стоял Сергей Городецкий. Он, кажется, увидел в Есенине того удалого, "стихийного" парня, которого напрасно вымучивал из себя во дни юности. С летами он поутих, а к войне вся "стихийность" Городецкого вылилась в "патриотический пейзанизм".

Есенин стал, со своей компанией, являться всюду (не исключая и Рел. -Фил. Общества), в совершенно особом виде: в голубой шелковой рубашке с золотым пояском, с расчесанными, ровно подвитыми, кудрями. Война, — Россия, — народ, — война! Удаль во всю, изобилие и кутежей, — и стихов, всюду теперь печатаемых, стихов неровных, то недурных — то скверных, и естественный, понятный, рост самоупоенья, — я, мол, знаменит, я скоро буду первым русским поэтом, — так "говорят"…

Неприглядное положение Есенина — в этот и последующий период времени — имело, конечно, свою опасность, но, в сущности, было очень обыкновенно. И у другого, в девятнадцать лет, закружилась бы голова. У русского же человека она особенно легко кружится…

Но тут подоспели не совсем обыкновенные события.

Что было с Есениным за все эти дальнейшие, не короткие, годы? Не трудно проследить: на фоне багровой русской тучи он носился перед нами, — или его носило, — как маленький черный мячик. Туда — сюда, вверх — вниз… В. В. Розанов сказал про себя: "Я не иду… меня несет". Но куда розановское "несение»" перед есенинским! Розанов еще мог сказать: "Мне все позволено, потому что я — я". Для мячика нет и вопроса, позволено или не позволено ему лететь туда, куда его швыряет.

И стихи Есенина — как его жизнь: крутятся, катятся, через себя перескакивают. Две-три простые, живые строки — а рядом последние мерзости, выжигающее душу сквернословие и богохульство, бабье, кликушечье, бесполезное.

В красном тумане особого, русского, пьянства он пишет, он орет, он женится на "знаменитой" иностранке, старой Дункан, буйствует в Париже, буйствует в Америке. Везде тот же туман и такое же буйство, с обязательным боем, — кто под руку попадет. В Москве — не лучше: бой на улицах, бой дома. Знаменитая иностранка, несмотря на свое увлечение "коммунизмом", покинула, наконец, гостеприимную страну. Интервьюерам, в первом европейском городе, она объявила, что "муж" уехал на Кавказ, "в бандиты"…

Но Есенин не поступил "в бандиты". Он опять женился… на внучке Толстого. Об этом его прыжке мы мало знаем. Кажется, он уже начал спотыкаться. Пошли слухи, что Есенин "меняется", что в его стихах — "новые ноты". Кто видел его — находил растерянным, увядшим, главное — растерянным. В стихах с родины, где от его дома не осталось следа, где и родных частушек даже не осталось, замененных творениями Демьяна Бедного, — он вдруг говорит об ощущении своей "ненужности". Вероятно, это было ощущение более страшное: своего… уже “несуществования”».

Зинаида Николаевна Гиппиус (1869-1945) — «декадентская мадонна», как называли ее современники, — она имела значительный авторитет и влияние в литературных кругах. А дом Гиппиус, где она проживала вместе с мужем, известным писателем и философом Дмитрием Мережковским, был в дореволюционном Петербурге, а затем и в эмигрантском Париже 1920—1930-х годов одним из центров культурной жизни. Ссылка на источник.

Все фрагменты, цитаты и информация об их авторах взяты из упомянутых источников сайта: esenin-lit.ru/esenin/vospomininiya/index.htm