Под солнечным куполом

      Неделя, несмотря на лето, стояла пасмурная. Дождь, как часто бывает в Сиэтле, так и не соизволил пролиться ливнем, зато в гомеопатических дозах не прекращал выдавать мелкую морось.

      Бросив тоскливый взгляд на машину, которую так и не удосужился свозить в мойку, отправляюсь на работу пешком. Быстро начинаю жалеть о том, что опрометчиво накинул на себя кофту без капюшона — волосы и ткань быстро пропитываются влагой, но деваться уже некуда.

      Так, погруженный в свои мысли, я и бреду пару кварталов, пока вдруг, как по волшебству, дождь не прекращается. Я не сразу понимаю, как это случилось, но Вселенная дает мне подсказку:

      — Доктор Томпсон, доброе утро!

      Я резко останавливаюсь, осознав, что надо мной заботливо раскинулся ярко-желтый купол, от которого мир вокруг вдруг стал таким теплым и светлым, будто солнце проглянуло из-за туч.

      — Эстебан?.. — Я тут же выпрямляю сгорбившуюся спину, отчего Эстебану приходится резко вытянутся на носочках, чтобы зонт не врезал мне по затылку. Об этом я не подумал… — Доброе!

      — Опять без зонта? — Он улыбается этой своей улыбкой, от которой у меня внутри всегда что-то странно сжимается.

      — Опять?..

      — Ну да, как не посмотрю, все время без него.

      «Он смотрит?..»

      — Хм.

      Не зная, куда себя деть от неловкости, я продолжаю путь. Эстебан семенит за мной, старательно вытягивая руку вверх. Влага с купола стекает прямо на его плечо, но его это, кажется, не заботит, зато меня пронизывает укол вины.

      — Спасибо. Давай лучше я.

      Я хочу перехватить у него ношу, но вот только его рука остается там же, где и была. Так моя ладонь накрывает его, и мы на пару растворяемся в своем собственном маленьком желтом мирке.

      — Все хорошо, — пытается заверить он, отводя взгляд. Его щеки слегка розовеют, но мне кажется, что и мои недалеко ушли. — Мне не тяжело.

      — Ты же промокнешь. — Кажется, мой голос начинает похрипывать, но только холод тут совершенно не при чем.

      — Ничего страшного. Главное, чтобы ты не промок. — Он спохватывается и, как будто извиняясь, добавляет: — Иначе куда мы без врача.

      Я немного торгуюсь с собой, понимая, что было бы правильней разжать руку, но почему-то этого не делаю.

      — Где врачи, там и интерны. Как ни крути, за вами будущее.

      — А будущее без врачей невозможно.

      Мы так и продолжаем спорить о всем и ни о чем, отчего утро уже не кажется таким унылым, особенно когда его плечо невзначай задевает мое.

      Дойдя до козырька, Эстебан все же отнимает руку и захлопывает зонт, стряхивая с него остатки капель. Я невольно потираю запястье — кожа все еще помнит тепло его ладони и не хочет так просто отпускать. Мы оба мнемся на пороге.

      — Доктор Томпсон, я…

      Сердце начинает гулко биться в груди. Не может быть. Это либо тахикардия, либо…

      — О, Эстебан, тебя-то я и ищу. — Вышедшая на перекур Чинь вклинивается между нами, разрушая магию момента — воздух между мной и им рвется и исчезает. — У нас там пациентка. Просит именно тебя.

      — М-меня?..

      — Е-его?

      — У нас есть еще Эстебаны? — закатывает глаза она. — Да, тебя. Так и сказала: «мне бы хотелось, чтобы меня осмотрел лично доктор Гутьеррес».

      — Ого… — Эстебан кажется растерянным, но в то же время в глазах блестит гордость, присущая всем докторам, которых отмечают благодарные пациенты.

      — Это… здорово, — подбадриваю я, а сам бросаю взгляд куда-то за ворота больницы. Видимо, туда, где остался мир под солнечным куполом. — Иди, Эстебан. Не стоит заставлять пациентов ждать.

      Я выдавливаю из себя улыбку, Эстебан отвечает тем же, правда, его улыбка гораздо более мягкая и искренняя. Он забегает внутрь.

      — А ты чего застыл, Джулс? — Чинь закуривает. — Заходи давай, а то ненароком простудишься еще.

      Я сверяюсь с расписанием. Заглядываю в ординаторскую. Бросаю один… Хорошо, пару. Ладно-ладно, много взглядов на ресепшн, но Эстебана и след простыл. Пройдя, по меньшей мере, в десятый раз мимо медпоста, слышу недовольное брюзжание Лан:

      — Что-то нужно, доктор Томпсон?

      — А, о. Нет… Хотя да. Э-э, сестра Чинь… А кто та пациентка Гутьерреса?

      Чинь тяжело вздыхает и сверяется с данными в компьютере.

      — Саммер…

      Но фамилия тонет в патоке мыслей. Я уже знаю, кто эта загадочная благодарная пациентка.

      — А что с ней?.. — Я сцепляю зубы, предполагая, насколько она может быть благодарна.

      Чинь пожимает плечами:

      — Говорит, ноет плечо, хочет перестраховаться.

      Еще немного, и ныть начну я.

      «Джулс, ну ты и молодец. Ты же сам подтолкнул их друг к другу, а теперь устраиваешь спектакль».

      — В третьей смотровой.

      — Что? — Я стараюсь звучать максимально непонимающе. Впрочем, вдруг она и правда не понимает?..

      — Твой интерн в третьей смотровой. — Она поднимает на меня какой-то уставший и ужасно всезнающий взгляд, указывая ручкой в направлении кабинета. — Подумала, захочешь проведать, доктор Томпсон. Проконтролировать, так сказать. Так же обычно поступают кураторы?

      — Д-да, именно.

      Я киваю и, собравшись, направляюсь по указанному направлению. Проконтролировать своего интерна. Пока иду по коридору, стараюсь выглядеть спокойным и уверенным.

      «Я лишь куратор, который просто проверяет работу интерна. Никаких других причин. Абсолютно».

      Мне даже почти удается убедить себя в этом.

      Подойдя к двери, прислушиваюсь. За стеной отчетливо раздается звонкий, переливчатый и определенно счастливый смех Саммер. Ему вторит мягкий, немного смущенный голос Эстебана. Этот тон легко узнать — так он общается с пациентами, которых пытается успокоить, и… точно также еще каких-то минут пятнадцать назад он общался со мной.

      Я морщусь, тут же ругаю себя за то, что морщусь и, постучав чисто из вежливости, вхожу. Саммер, покраснев, тут же набрасывает рукав легкого платьица — приоделась, посмотрите на нее! — обратно на плечо.

      — О, доктор Томпсон! — Они синхронно реагируют на мое появление, и от того, насколько гармонично они смотрятся вместе, хочется выть.

      — Да, я. — Я набрасываю на лицо профессиональную маску. — Прошу, не обращайте на меня внимание, я здесь так, по делам.

      Саммер едва заметно поджимает губы и поправляет излишне задравшийся подол платья. Пусть еще скажет, что это произошло случайно. Эстебан, понятно, этого не заметил, но от меня не укрылось.

      — Конечно. — Эстебан деловито кивает и заглядывает в папку с историей болезни. Думаю, эта история болезни не очень-то и нужна, просто ему надо куда-то деть взгляд. — Так, говоришь, у тебя болит плечо, когда поднимаешь что-то тяжелое?

      — Да, да, все так.

      Эстебан хмурится и теперь уже внимательнее читает строки в файле.

      — При выписке мы, кажется, указывали, что на первое время стоит воздержаться от нагрузок…

      — Верно! — подхватывает Саммер, и в ее глазах загорается жизнерадостный огонек. — Но а как тут воздерживаться, доктор?..

      Я готов поклясться, что она сделала ударение на слове «воздержаться».

      — Я одинокая девушка, живу одна… Так или иначе приходится что-то таскать. Продукты те же, сами понимаете.

      — Можно заказать доставку, — невинным тоном советую я.

      Саммер даже бровью не ведет:

      — А сумки до кухни кто донесет, доктор?

      Она вновь заливается смехом, и я замечаю, как Эстебан несколько рассеянно поправляет воротник формы и теребит уголок папки. Да она ему нравится!

      — Так, доктор, взгляните еще раз?

      — Я… Гхм… — Эстебан окончательно теряется и переводит взгляд с меня на нее.

      — Думаю, в этом нет необходимости, — заявляю я. — Доктор Гутьеррес, вы же уже осмотрели пациентку, правильно?

      — Да, все так.

      — И какие можно дать рекомендации?

      Эстебан взвешивает варианты:

      — Лечебная физкультура?

      — Прекрасный вариант! — энергично поддерживаю я, надеясь, что Саммер уже уловит, что ей пора.

      — Я готова! — соглашается она активно. — Сможете прислать мне упражнения? На телефон или име…

      — Все брошюры можете взять на медицинском посту, — отрезаю я.

      Кажется, звучал я суровей, чем следовало, потому что Саммер виновато глядит на меня.

      — Ну, может… — Она рисует мыском какой-то загадочный узор. Надеюсь, не пытается приворожить так Гутьерреса. — Я смогу записаться к тебе на прием, если что-то пойдет не так?

      — Да, разумеет…

      — Конечно, — вмешиваюсь я безапелляционно, — можно записаться к любому врачу в отделении. Или к дежурному специалисту. А еще лучше обратиться к своему лечащему врачу.

      Саммер впервые поднимает бровь, выдавая, что все понимает, но в остальном вида не подает.

      — Спасибо, доктор Гутьеррес. Благодаря тебе я чувствую себя значительно лучше. — Она поворачивается ко мне, и на ее щеках играют загадочные ямочки. — И тебе, доктор Томпсон. Что проконтролировал.

      Она встает с койки, поправляет платье — тратя на это значительно больше времени, чем могла — и покидает кабинет. Мы остаемся одни, и только тогда меня накрывает осознанием, что я натворил. Эстебан смотрит на меня и хлопает глазами с этими длиннющими, невероятно пушистыми ресницами, каких я прежде никогда не видел. Картина столь невыносима, что я, бросая небрежное «отличная работа», вылетаю из кабинета в тайной надежде, что мне удастся расщепиться на атомы, чтобы никогда больше не встречаться с людьми.

      До самого вечера мой план не попадаться на глаза интернам, особенно одному конкретному интерну, выполняется весьма неплохо. Я просто не могу заставить себя заглянуть ему в глаза и признаться, зачем я совершил то, что совершил.

      — Ты чего сегодня такой кислый? — Лан откусывает сэндвич и смотрит на меня изучающе, будто мысленно ставит мне диагноз. Может, она и ставит.

      — Я? Нет, ничего, все нормально.

      — Угу. С Гутьерресом, я погляжу, тоже «все нормально». — Она усмехается. — То-то я никогда не видела его настолько расстроенным.

      — Расстроенным? Когда?

      — Ну как же? Вот ты идешь по коридору, но, стоит тебе заметить его, как ты резко разворачиваешься и топаешь в противоположную сторону.

      Все внутри падает.

      — Думаешь… он видел?

      — Еще как видел! Вся больница видела.

      Я молчу. Потому что не знаю, что сказать.

      — Слушай, — она продолжает спокойно пережевывать свой обед, — может, хватит вам ходить вокруг друг друга кругами?

      — Мы не ходим, — насупливаюсь я.

      — Разве? Да ты ж ворвался сегодня к нему в кабинет как муж, заставший жену с любовником в собственной постели. И даже не думай говорить, что это был профессиональный интерес.

      Я закрываю глаза и выдыхаю. Потому что она права. Черт возьми, она права.

      — Подумай о том, что я сказала. — Она похлопывает меня по плечу и уходит, оставляя меня вариться в размышлениях.

      Я выскальзываю из больницы уже в сумерках. Дождь разошелся, а зонтика у меня так и не появилось, потому правильным решением кажется вызвать такси, но я отметаю эту затею — мне очень — очень! — нужно проветрить голову.

      Пройдя лишь квартал, я осознаю, что брести по улицам в такой дождь удовольствие сомнительное. Кофта прилипла к телу, волосы стали похожи на мочалку и завились крупными кольцами. И тут…

      — Опять без зонтика, — замечает Эстебан, второй раз за день предоставляя мне свое солнечное убежище.

      — О… Э-э, спасибо…

      — Не за что!

      — Эстебан, слушай. — Губы едва ворочаются, и я почти мямлю: — Я хотел бы извиниться.

      — За зонтик?..

      — Нет! За то, что влез сегодня на твой прием с Саммер.

      — Что? Ты не влез, ты же мой куратор, — горячо убеждает он, и ему почти удается пошатнуть мою веру в содеянное.

      — Да, но…

      — Все нормально. — Он пожимает плечами. — Я даже не заметил.

      «Даже не заметил…»

      Следующую фразу я произношу, почти не слыша себя:

      — Знаешь, ты ей правда нравишься. Саммер.

      Произнести, что и он к ней явно не равнодушен, уже выше моих сил. Он прищуривается и внимательно смотрит на меня снизу вверх.

      — А?

      — Да. Это видно. Этика, конечно, не поддерживает подобное, но с другой стороны…

      Я смотрю на него и вижу, как его лицо меняется. Сначала на нем проступает удивление, потом легкое замешательство, а затем что-то, что я не могу прочитать. Он молчит несколько секунд, и эти секунды тянутся вечность. Дождь барабанит по желтому куполу, и мы стоим под ним, как два идиота, которые не знают, что сказать друг другу, хотя они могли бы зачитать целую поэму.

      — Очень жаль, — вдруг заговаривает он.

      — Жаль? Чего жаль?..

      Вода льется вокруг нас с такой силой, будто природа хочет укрыть нас стеной водопада.

      — Что нам с ней не суждено быть вместе. — Он закрывает глаза, будто готовясь к чему-то, а затем выпаливает: — Потому что я хочу быть с совершенно другим человеком.

      И на этих словах он подается вперед, заставая меня врасплох, но еще до того, как его губы касаются моих, зонт, который он крепко сжимает в руке, дает мне смачную затрещину.

      — Ай!

      — Прости! — спохватывается он. Все оттенки ужаса проносятся у него на лице. — Прости, прости, прости, я не хотел…

      Я вновь накрываю руку Эстебана, чтобы поднять его над нами, и в этом же самый момент я встречаю его робкую попытку поцелуя с жадностью, с голодом и надеждой — с чувствами, на которые, я думал, я неспособен. Он сперва теряется, но быстро собирается, целуя меня жарко, страстно — я даже не предполагал, что за его смущением пряталось столько пылкости.

    Ярко-ярко-ярко желтый купол скрывает нас от всего остального мира, любезно предоставляя нам наш собственный оазис. Я чувствую, как губы Эстебана приоткрываются под моими, как его дыхание сбивается, и я пользуюсь этим — углубляю поцелуй, скользя языком по его нижней губе. Он пахнет дождем, шарлоткой и чем-то неуловимым — но точно теплым и домашним.

Эстебан издаёт тихий, почти неслышный стон, и его свободная рука вдруг вцепляется в мою мокрую насквозь кофту, сжимая ткань, будто он боится, что я вот-вот исчезну. Он прижимается ко мне всем телом, и я чувствую, как он дрожит — или это дрожу я? — и мне становится все равно.

В один и тот же момент мы переплетаем пальцы, и зонт с глухим стуком ударяется об асфальт. Дождь обрушивается на нас сверху. Ледяные капли стекают по нашим лицам, смешиваясь с жаром наших губ, но холода никто из нас не замечает — отныне и навсегда у каждого из нас есть тот, кто сможет согреть.