Под омелой

В квартире на Миллионной каждый был занят делом. Не то чтобы важным — просто убивали время. Миша, Андрей и Саша дожидались сбора всей их бравой компании — Поручика и Яши с запасами алкоголя, так чтобы хватило до следующего года. За окном кружили снежные мушки, а низкие облака грозились рухнуть на город.

Миша, шмыгая носом, кутался в тонкий свитер, который нихрена не согревал. Пальцы перебирали струны гитары, нащупывая мелодию, но выходило тоскливо. Наверное, виновата была не только привычная серость даже в праздничный день, но и противная пружина, что при малейшем движении впивалась в тощий зад. Он ерзал, хмурился и шумно вздыхал, не находя покоя.

Андрей развалился на полу, прислонившись спиной к злополучному дивану. Ногой болтал в такт Мишиному бренчанью, а в тетрадке с усердием была выштрихована ёлка — с глазищами и зловещей улыбкой.

Шура, сидя в уголке, сосредоточенно шуршал бумагой. Он что-то мастерил, погружённый в процесс с видом знающего мастера.

— Что такой смурной, Миш? — отозвался Балунов на очередной вздох. — Сегодня праздник, улыбнись.

С этими словами он растянул в руках гирлянду, склеенную из обрезков газет. Полоски «Правды» и «Комсомолки» уныло пестрели в бумажных колечках меж пальцев. Миша, взглянув на это детсадовское великолепие, только фыркнул. Сегодняшний вечер обещал пьяный, громкий угар, и эта бумажная тоска явно была здесь не к месту.

— Да тут это… — невнятно пробубнил Миша, склонившись к грифу и ослабляя струну, будто в ней крылась причина всех бед.

Комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую скрипом, шуршанием и скрежетом ручки по бумаге.

Вновь нарушая идиллию, Шура вскочил. Плюхнувшись на диван и скорчив гримасу от коварной пружины, он придвинулся к Мише, занеся над его головой своё новое творение и, сложив губы трубочкой, сладко пропел:

— Мишка, давай поцелуемся.

Его большие глаза удивлённо уставились на друга. Андреевы сделали то же самое, отвлёкшись от кошмарной ёлки.

— Такая традиция. Целоваться под омелой, — с невозмутимым видом пояснил Балунов, потряхивая бумажной подделкой с зелёными листиками, вырезанными, похоже, из обложки тетради.

— Под чем? — хихикнул Андрей, разглядывая жалкие «листья».

— Растение, дурачок, — отмахнулся Шура. – Ты что, фильмов не смотришь? — И прежде чем кто-то успел что-то сказать, он наклонился и чмокнул Мишу в щеку.

Андрей залился смехом, видя, как Миша морщится и вытирает щёку рукавом свитера. Шура, довольный произведённым эффектом, с лёгкой улыбкой направился в ванную вымывать испачканные в клею руки.

Дверь со скрипом закрылась, оставив щель противного желтушного света из коридора. И в комнате вдруг стало тихо. Слишком тихо. Скрип пружин, казалось, эхом отдавался в этом наступившем безмолвии.

По Мишиной спине пробежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом. Он украдкой посмотрел на Андрея. Тот перестал смеяться; его взгляд, ещё секунду назад насмешливый, стал спокойным, и он снова уставился в тетрадь.

Глупая шутка Шуры внезапно и буйно проросла в его сознании. Она пустила корни, пробираясь жаром по жилам. Ему захотелось не чмока в щёку, а поцелуя. Настоящего. Вот этих губ, которые сейчас слегка приоткрыты от сосредоточенности.

Память ударила обухом: пьяная ночь месяц назад, на этой же хате. Они с Андреем свалились на диван в одном спутанном комке усталости и алкогольных паров. Миша проснулся первым. Их лица были в сантиметре друг от друга. Андрей спал, беззащитный и трогательный в своём крепком сне. Миша замер, наблюдая, как его грудь под тонкой футболкой спокойно поднимается, как губы кажутся невероятно мягкими. И сердце — предатель — заколотилось с такой силой, что Миша, испугавшись этого неведомого, рванул с кровати, кажется, потревожив сладкий андреев сон.

То чувство смазалось, почти забылось. Но сейчас…

Они здесь. Снова. И от этого неведомого не спрятаться. И вроде бы и не хочется. Оно висело между ними всё это время, тянуло, но всё же по-дружески. Ведь так? Так?

Миша, не давая себе больше думать, соскользнул с дивана на пол. В руке он сжал ту самую бумажную омелу, забытую Шурой на спинке дивана.

— Холодно тут, — хрипло произнёс Миша, не глядя на Андрея.

— Батареи-то мёртвые, — отозвался Андрей, и его голос прозвучал как-то приглушённо.

— Шура дурак.

— Это да.

Пауза повисла густая, звонкая. Миша сглотнул. Его пальцы нервно теребили бумажные листочки. Сердце стучало прямо в висках, заглушая все звуки.

— Андрюш… — начал он и замолк, потеряв на полпути и мысль, и воздух.

Андрей медленно повернулся. Глаза в серости комнаты казались огромными, тёмными озёрами.

И тогда Миша споткнулся, падая в эти омуты.

Он поднял над их головами жалкую, самодельную омелу. Голос его сошёл на шёпот, полный отчаянной надежды:

— Надо… Надо поцеловаться, Андрюш.

Он ждал шутки. Удара. Да чего угодно. Но не этого.

Андрей не засмеялся. Он пристально посмотрел на Мишу, будто видя его впервые. Потом его рука поднялась. Медленно, почти нежно, он обхватил мишину голову, взявшись за ухо, и потянул к себе.

Мир сузился до точки соприкосновения губ. Прикосновение было неумелым, неловким само по себе. Оторопь уступила жгучему, ненасытному чувству. Кто-то из них — Миша не уследил — сделал губы влажными. Поцелуй перестал быть робким вопросом. Он стал грубым, глубоким. Таким, каким Миша представлял по-настоящему взрослые поцелуи. Весу и порханию пресловутых бабочек добавился месяц, нет, день, с их знакомства. Всё будничное, непринуждённое вылилось в этот поцелуй. Миша чувствует Андрея, его дрожь, и от этого кружится голова. Миша хочет отдать больше, и поцелуй кажется уже недостаточным. И Мише вновь страшно — от себя и своих аппетитов. Андрей, будто читая мысли, ладонями прижал его уши так, что мыслям в голове не хватило места, даруя бездумное мгновение.

Они были так поглощены друг другом, так оглушены этим открытием, что не услышали, как в комнате появился Шура.

На его лице не было ни удивления, ни насмешки. Только тихая, глубокая, почти отцовская удовлетворённость. Его тонкая душевная организация предполагала подобный исход. Он молча отступил, прикрыв дверь.

Шум на лестничной клетке заставил его отвлечься от удовольствия своей правоты. Саша нарочито громко кинул в пространство квартиры, чтобы не подставить ребят:

— Наши пропащие вернулись. Ну, наконец-то, отпразднуем!