«Почему-то Бог определил нам быть здесь...»
Шаменков Юрий Владимирович в молодости переехал в Славянск Донецкой области, чтобы попытаться восстановить распавшуюся церковь.
За несколько десятков лет служения церковь выросла, но после начала полномасштабных военных действий вынуждена была разъехаться. Юрий Владимирович уехал в Германию, где вскоре стал нести ответственность за украинскую часть Европейского объединения. В интервью рассказывает о своём жизненном пути и целях своего служения.
— Расскажите о детстве, о родителях. Откуда вы родом?
— Я родился в 1971 году в Донецке. И папа, и мама были обычными неверующими людьми, жили как все в мире. Но бабушка и дедушка по линии мамы были верующими. Они стали приближаться к Богу, когда жили в Норильске, а потом переехали в Донбасс, здесь покаялись и присоединились к зарегистрированной баптистской общине. Мама тогда была уже взрослой. Бабушка и дедушка всячески старались оказать доброе влияние как на меня, так и на моих родителей.
Мама работала нянечкой, папа — автослесарем. Я рос единственным ребенком в семье. В моей памяти особо ярких воспоминаний о детстве, как о чём-то радужном, весёлом, почти нет. Каждые выходные мама отвозила меня к бабушке с дедушкой. Они меня очень любили. Субботний день я проводил на улице с ребятами, а в воскресенье большой радостью для меня было пойти на собрание. Особенно запечатлелись праздники — Пасха, Новый год, Рождество. Помню, на Пасху бабушка и дедушка поднимали меня в пять утра. Это самые лучшие воспоминания о детстве.
Образ жизни мирских людей непредсказуем с точки зрения устойчивости брака. Когда мне было семь лет и я окончил первый класс, папа с мамой, к сожалению, расстались. Я остался жить с мамой. Мы переехали из одного района города в другой, я пошёл в другую школу, стал меньше ездить к бабушке с дедушкой, меньше посещать собрания и был предоставлен самому себе. Меня воспитывала улица, сверстники. У нас были секции, соревнования, всевозможные кружки. В Советском Союзе это было очень развито, и поэтому воскресные дни я стал проводить уже вдали от церкви. Меня эта жизнь захватила.
— Как вы пришли к Богу?
— Большое влияние на это оказали, опять же, бабушка и дедушка. Они увидели, что моя жизнь начала идти как-то криво, и стали усиленно молиться и приглашать меня на собрания. Я побывал на молодёжной встрече Нового года, всю ночь шло христианское общение — с рассуждением над важными темами, с различными постановками. На меня это оказало большое впечатление, зародилась мысль, что хорошо бы свою жизнь связать с церковью. Пришло понимание, что исходная точка для этого — покаяние. Покаялся я на обычном собрании, в среду, на молитвенном служении. Это был 1985 или 1986 год.
— Как это восприняли родители, ваше окружение?
— Моя мама сильно восстала против того, чтобы я общался с верующими. Она порвала все отношения с бабушкой и дедушкой, стала запрещать мне ходить на собрания, предпринимала всё, чтобы остановить меня. Но меня уже сильно привлекала христианская жизнь, и, несмотря ни на что, богослужения я старался посещать.
В школах ещё работали атеистические программы, пионерские и комсомольские организации. Хотя сильно большого запала уже не было, но атеистическая машина ещё оказывала своё влияние. Поэтому моё обращение стало громким событием — в советской школе кто-то открыто решил верить в Бога и принадлежать к христианской общине!
Сообщили даже уполномоченному по делам религиозных культов. Меня вызвали, пришлось ехать к нему на приём, я получил строжайший запрет на посещение собраний. В категорической форме сказали, что только после восемнадцатилетия имею право переступить порог молитвенного дома.
Через несколько дней нашу школу неожиданно посетил работник комитета госбезопасности. Прервали занятие, меня вызвали из класса, провели беседу. Только потом я понял, что, помимо всего, цель работника КГБ — что-то узнать о жизни общины, о тех, кто работает с молодёжью.
Может быть, для кого-то подобное давление было привычным, но для меня, неискушённого подростка, всё это стало новым, принесло немало переживаний.
Несмотря ни на что, собрания я старался посещать — когда украдкой, иногда получалось открыто. Одно из вечерних богослужений посетили все представители школьного педагогического совета — и классные руководители, и учителя. Меня с собрания вывели под руки. Это тоже стало достаточно сильным потрясением.
Большую поддержку в то трудное время я находил в церкви, особенно среди молодёжи. Молодёжь была дружная, приветливая, доброжелательная, оказывала мне много внимания, и это, помимо внутренних убеждений, удерживало меня в церкви.
В молодёжи был эстрадный оркестр «Верность». Руководил им Павел Иванович Крыгин (сейчас — сотрудник Совета церквей, мой друг и помощник в служении). Он увидел, что мне нужно оказать внимание, и пригласил в оркестр. Для меня, подростка, участие в оркестре казалось чем-то вообще заоблачным. Меня посадили играть на треугольнике. За всю песню нужно было ударить два раза. Я, конечно, бил в него что есть силы. Он стал чуть ли не основным инструментом в ансамбле. Но меня терпели, снисходили, не делали замечаний.
— Какое образование вы получили после школы?
— У меня была мечта, которая, к сожалению, не осуществилась. Я хотел быть медиком. Окончив 10 классов, я подал документы на фельдшерское отделение, чтобы потом поступить в мединститут. Сдал экзамен, но был большой конкурс, и я его не прошёл. Поэтому ушёл в профессионально-техническое училище, окончил хорошо, с красным дипломом.
— Когда вы приняли крещение? Какое служение стали нести в церкви?
— Крещение я принял в 15 лет. Это было 5 июля 1986 года.
Вскоре после крещения давление на меня заметно спало. В основном из-за того, что я стал работать, самостоятельно принимать решения. Моя жизнь теперь ещё больше была связана с молодёжью, различными поездками, с игрой в ансамбле. Мы постоянно играли на свадьбах, в то время это было востребовано.
В свои неполные 16 лет я сказал первую проповедь. Пресвитер всячески поощрял молодых братьев к тому, чтобы участвовали в жизни церкви, проповедовали.
Основным моим служением стали занятия с подростками. В 17 лет мне поручили одну из подростковых групп. Я занимался с детьми последующие 30 лет своей жизни.
— Как вы оказались в братстве Совета церквей ЕХБ?
— В нашей церкви пошло движение в сторону Совета церквей. Этому содействовал наш пресвитер Иван Павлович Крыгин. Он был богобоязненный, очень зрелый христианин, добрый пастырь. Ещё при сталинском режиме ему дали 25 лет заключения за работу с молодёжью. Он отсидел 7 лет, а после смерти Сталина его освободили. Поэтому он знал, что такое узы, и старался всячески поддерживать отношения с незарегистрированной церковью, организовывал финансовую помощь, в церкви молились за узников.
Иван Павлович приглашал к нам служителей Совета церквей. Нас посещали Михаил Иванович Хорев, Григорий Васильевич Костюченко, Михаил Павлович Захаров и другие известные служители. Их слово было достаточно конкретным, ясным, оно производило свою работу. А в церкви разные люди — были, судя по всему, абсолютно не возрождённые, были и богобоязненные. Поэтому братьев воспринимали по-разному. Одни одобряли их позиции, в других они порождали негативную реакцию.
Посещения служителей Совета церквей вызывали бурю критики со стороны областного пресвитера, Степана Фёдоровича Карпенко. Это побуждало членов церкви определяться, как жить дальше.
Как раз в то время мне исполнилось 18 лет, и меня призвали в армию. За время моей службы церковь пережила разделение, пресвитер вместе с некоторыми верующими и с большей частью молодёжи вынуждены были оставить новый благоустроенный молитвенный дом и начать проводить богослужения отдельно, в частном доме.
— Что можете рассказать о службе в армии?
— Я служил с 1989 по 1991 год. Уходил в армию с пониманием того, как нужно начинать службу, какое должно быть отношение к присяге. Решил не идти ни на какие компромиссы в совести. Один брат при прощании подарил мне простую авторучку за 35 копеек, на которой выцарапал слова «Храни себя чистым». Это наставление сопровождало меня в армейские годы.
В моём деле стояла пометка красными чернилами, что я баптист, и поэтому ничего, кроме стройбата, мне не грозило. Отправили меня в Казахстан, в посёлок Жанатас, недалеко от Джамбула (Тараз). Это был достаточно непривлекательный посёлок городского типа с рудниками, который не соответствовал никаким экологическим нормам.
Потом нашу часть расформировали в связи с убийством в нашем отряде, и меня перекинули на север Казахстана, под Караганду, в город Сарань. Потом опять отправили в Джамбул. Так я немного покатался по Казахстану.
— Испытывали ли давление в связи с отказом от присяги и оружия?
— Оказалось, что в моём призыве несколько верующих. Мы сразу определились в отношении присяги. Офицеры начали оказывать психологическое давление, проверяли на прочность пуговицы на шинели. Испытания не были чрезмерными, через три-четыре месяца офицеры поняли, что моя позиция достаточно устойчивая и даже начали выказывать мне некое уважение. Стало легче, я Библию открыто хранил на тумбочке.
У меня завязалась дружба с Константином Гущиным — с человеком, от которого я сначала терпел неприятности. Этот сильный спортсмен держал весь отряд в своих руках. Его боялись даже офицеры. Каким-то образом мы подружились, причём достаточно крепко. Я много рассказывал ему о Боге, он читал мою Библию, было много бесед и душевных разговоров. Он демобилизовался на год раньше меня, и связь с ним потерялась. Я не думал, что он вообще останется в живых — он во всех конфликтах принимал участие. Но через какое-то время, уже после службы, мне передали христианский привет из Казахстана, от Константина. Оказалось, у него начались всевозможные потрясения, семейные неурядицы. Он дошёл до крайности и в это время встретил на улице христианскую библиотеку. Заинтересовался, но решил, что если пойдёт к христианам, то только к таким, «как Юрка». Оказалось, это были верующие из нашего братства, он стал посещать собрания, покаялся, принял крещение, женился. На сегодняшний день это многодетный отец, богобоязненный христианин.
Для меня это стало свидетельством того, что Господь в любых условиях с нами и Его Слово имеет силу.
— Вам удавалось во время службы бывать на собраниях верующих?
— Наверное, не было такой недели, чтобы я не уходил в самоволку. Этому способствовало место службы — несмотря на то, что я не принял присяги, меня сделали дежурным по штабу. У меня была возможность часто посещать собрания и в Сарани, и в Караганде, я бывал в семьях верующих.
Служба подходила уже к концу, когда я получил известие о том, что умер мой папа. Я не поверил в это, почему-то подумал, что таким образом друзья хотят «выдернуть» меня хотя бы на месяц из армии в отпуск. Но когда прилетел в Донецк и встретился с мамой, то понял, что это правда. Перед моими проводами в армию папа бывал на собраниях, слышал о Боге, но определённо сказать, примирён он с Богом или нет, мне трудно.
— Как вы вливались в церковь по возвращении?
— Придя из армии, я должен был стать членом церкви, которая уже принадлежала братству Совета церквей. Помню членское собрание, на котором меня принимали. Мне тогда задали вопрос: есть ли у меня гордость. И я не знал, что ответить: сказать, что нет — это неправда. Сказать, что есть — примут ли в церковь? Ко мне на помощь пришёл пресвитер: «Юра, гордость есть у всех. Только одни вовремя её обнаруживают и могут смириться, победить её, а другие не обращают внимания на проявления своей гордости». Меня приняли в церковь, слава Богу.
— Как вы создавали семью?
— Я женился через полгода после службы в армии.
Мы воспитывались в зарегистрированной церкви, и у нас не сильно пресекалось, если брат с сестрой дружили. Когда мне было 18 лет, а моей будущей жене, Анжеле — 16, мы немного общались. Отношения были очень строгими, вольностей мы себе не позволяли, но уже тогда поняли, что наша дружба — нечто большее, чем просто симпатия. Поэтому перед уходом в армию я у неё прямо спросил, могу ли сделать ей предложение, когда вернусь. Она ответила утвердительно. За время службы мы не писали друг другу писем, не звонили, у нас не было никаких контактов, но глубоко внутри у нас жило понимание того, что Господь даст нам милость и у нас будет семья. Поэтому, демобилизовавшись, я пришёл к Анжеле в родительский дом и сделал предложение. Получил согласие, и потом у нас была свадьба.
После женитьбы прошёл год-полтора, и к нам в церковь приехали братья — помочь в избрании новых служителей. В перечне кандидатов, к своему удивлению, я услышал и свое имя. Мне было неполных 22 года, я только недавно женился, и рукополагающий — в то время по Ростовско-Донецкому объединению был Григорий Васильевич Костюченко — отклонил мою кандидатуру. Я понимал, что сделали очень правильно.
— Как вы оказались в Славянске?
— Когда у нас было уже двое детей, Даник и Вова, к нам в церковь приехал областной служитель Александр Васильевич Круговых. Оказалось, что в одной из церквей Донецкой области, в Славянске, произошла трагедия — церковь развалилась. Девяностые годы были периодом массовой эмиграции в Америку. Пресвитер в Славянске тоже решил уехать и сказал членам церкви: «Можете расходиться кто куда хочет — кто к зарегистрированным, кто к пятидесятникам» — и, не предупредив других служителей в области, отправился в Америку. Церковь осталась без пресвитера. На региональном молодёжном общении одна молодая сестра из церкви Славянска в беседе со служителем рассказала о случившемся. Братья поняли, что для того, чтобы жизнь общины возобновилась, нужно, чтобы кто-то туда переехал.
С этим Александр Васильевич Круговых приехал к нам в Донецк — попросить у церкви отпустить на один год нашу семью в Славянск. В церкви долго рассуждали, спросили нашего согласия. Я был расположен, а Анжела очень сильно была привязана к церкви, к родительскому дому. Но всё же мы приняли предложение, переехали в Славянск.
В своё время здесь было много молодёжи, играл оркестр, а когда мы туда приехали, осталось только три члена церкви.
Мы начали проводить богослужения в нашем доме. Так продолжалось много лет. Бог укреплял нашу веру, формировал устойчивость, терпение, снисходительность, и многие нужные важные качества.
Когда прошёл условленный год, мы уже сроднились с людьми, которые пришли в церковь, и оставлять их казалось крайне неправильным. У нас в семье рождались дети, и поэтому уже вся наша дальнейшая жизнь была связана со Славянском.
— Когда вас рукоположили?
— Когда в нашей церкви стало 12 членов, братья решили провести у нас рукоположение. На то время ответственным за рукоположение продолжал оставаться Григорий Васильевич Костюченко, и, учитывая дальность расстояния, вопрос решался не быстро. В конце концов приехали Григорий Васильевич Костюченко и Николай Степанович Антонюк, провели беседы с нами и с церковью, и после членского собрания в тот же день состоялось рукоположение. Мне тогда было 24 года.
Наряду с этим я продолжал служение с детьми в масштабе области. Я нёс ответственность за семинары детских работников и детские лагеря. На базе детского лагеря проходили семейные, общения для тех, кому за пятьдесят. Это был чуть ли не центр жизни всей области. Наши лагеря пользовались большой популярностью не только в Донецкой области, много было посетителей и сотрудников из других регионов. Это был приятный отрезок жизненного пути, который сроднил многих — молодёжь, семейных.
— Как росла ваша семья, как обустраивались в Славянске?
— Начало 90-х годов было трудным временем — не было работы, финансовой стабильности. Это накладывало отпечаток на жизнь семьи. Дети и сегодня вспоминают то время с особым волнением. Жена готовила еду из того, что было. Но мы старались радоваться, приглашать гостей, встречаться с друзьями.
Написано, что блажен человек, который наполнит стрелами свой колчан. Говорят, что еврейский колчан вмещал 16 стрел. Так вот, мы семейный колчан наполнили, у нас 16 детей — 7 мальчиков, 9 девочек. Сегодня, делая оценку этому жизненному пути, мы можем сказать: наши межи прошли по прекрасным местам. Конечно, были трудности, связанные со здоровьем, с воспитанием детей, переживания об их здоровье и безопасности. Поэтому мы сегодня очень хорошо понимаем многодетных, сопереживаем, можем помолиться вместе, ободрить и уверенно сказать, что впереди их ждёт не худшее, а лучшее.
Бог оказывает нам милость — все дети, приходя в возраст, входят в церковь. Сегодня у нас 12 детей, которые уже приняли крещение, и четверо ещё не в церкви по возрасту. Конечно, нет больше радости, чем слышать, что дети ходят в истине. Мы переживаем, чтобы они не только принимали крещение, но были зрелыми богобоязненными христианами.
Шестеро детей уже женились и вышли замуж — трое сыновей и три дочери. У них уже многодетные семьи.
— Как церковь пережила первый этап военных действий?
— Размеренная и спокойная жизнь для нас закончилась в 2014 году. К этому времени наша церковь подросла, нас было до 40 членов, и мы уже не помещались в тот небольшой молитвенный дом, который приобрели. В 2014 году наш город оказался в эпицентре боевых действий, и нам пришлось выехать из Славянска. Оставаться в городе было практически невозможно, поэтому мы всей церковью поселились в 400 километрах, недалеко от Мелитополя, на базе летнего лагеря в Райновке. В городе осталось несколько пенсионеров, и мы старались их посещать несмотря на сильные обстрелы.
Ситуация в Славянске вскоре стабилизировалась. Было много разрушений, но мы вернулись окрепшие — обстоятельства послужили к сплочению верующих. Церковь решила строить Дом молитвы. В 2015 мы году начали, а к 2021 году закончили стройку. Получился большой благоустроенный Дом молитвы с помещениями для занятий с детьми и молодёжью. К этому времени церковь выросла, стало 60 членов, рукоположили молодого пресвитера и дьякона, играл оркестр, пел хор, проходило благовестие — церковь была достаточно активной. Примерно год мы радовались такому устройству.
— Каким служением вы занимались в то время в области?
Я был ответственным за детскую работу в Донецкой области. Но в период с 2014 по 2022 год наша область разделилась на две части. Западная часть впоследствии вошла в Харьковское объединение.
В то время на братских общениях предложили дополнить состав сотрудников Совета церквей от нашего объединения. Выбрали двоих — Александра Войтухова и меня. Так как Донецкая область разделилась на две части, то утвердили сотрудниками нас обоих. Много посещал церкви области.
На протяжении десяти лет ездил в Ростов-на-Дону, преподавал догматику на библейских курсах. Это было непростое время, потому что пересекать все таможни и посты оказалось достаточно сложно. Но у меня в Донецке проживала мама, и мне выдали пропуск, благодаря которому я мог пересекать границу.
— Как вы и церковь встретили военные действия в 2022 году?
— 2022 год не застал нас врасплох: события, которые стремительно начали происходить в Луганской области, сразу дали понять, что нужно что-то делать. Мы провели членское собрание, каждому дали право и возможность выезжать, кто когда и куда захочет. Только попросили ставить в известность служителей, чтобы нам не потерять друг друга из виду. Небольшая часть братьев и сестёр преклонного возраста осталась в Славянске, служения по-прежнему проходили. А основная часть церкви выехала. Многие двинулись в сторону Европы, некоторые остановились на Западной Украине.
У нас было приглашение от друзей из Германии, с которыми мы сотрудничали в Славянске. Поэтому частью церкви мы поехали в летний детский лагерь церкви города Фульда. Впоследствии каждый искал себе место жительства. Вопрос безопасности жизни был решён, и следующим острым вопросом встал вопрос духовной безопасности.
— Как происходила организация украинских церквей и объединения в Европе?
— Шло, казалось, неуправляемое движение народа, который переселялся с одного места на другое: кто-то останавливался в Польше, кто-то дошёл до Испании и Ирландии, кто-то — дальше, в Америку.
Возникло желание собрать всех братьев членов церкви для того, чтобы подумать, что нам делать дальше.
9 апреля в городе Хёфельхоф в северной части Германии состоялось большое общение братьев членов церкви, выехавших с Украины. Там было принято решение о том, где становиться членами церкви. Мы рассуждали, что было бы хорошо, если бы мы не потерялись, а сохранились как народ Божий, в том числе структурно. Была высказана мысль о том, что будет хорошо, если организуются украинские церкви.
Первые два года были очень напряжёнными в плане формирования церквей. Верующим нужно было познакомиться друг с другом, провести учредительное собрание, получить свидетельства служителей о каждом члене церкви, поставить служителей в новой церкви, организовать детское, молодёжное служение, и так далее. За образец мы взяли ту организацию церквей, которая была в нашем братстве в Украине. Но нужно было постараться, чтобы всё начало функционировать.
Немаловажно было сформировать совет украинской части Европейского объединения. Мы видели, что у нас есть дети, молодёжь, семейные, музыканты, поэтому должны быть отделы, ответственные братья за каждый вид служения. Был организован совет, состоящий из ответственных за детский, музыкально-хоровой отдел, за отдел благовестия, библейского образования.
Верующие расселились по разным странам, поэтому вскоре мы поняли, что нужно региональное разделение с ответственными и региональным советом служителей.
На сегодняшний день структура объединения выглядит так: есть Европейский совет, состоящий из двенадцати братьев, ответственных за отделы и регионы. В совете достаточно хорошая обстановка, взаимопонимание, нет напряжённости. Совет встречается каждые три месяца. Часто приглашаем братьев из других объединений, стараемся поддерживать взаимоскрепляющие связи.
Всё это позволяет нам сохранять единство. Как мне кажется, мы ничем не отличаемся от других объединений, с многолетней историей.
Первое время, около полугода, ответственным за украинскую часть Европейского объединения был Александр Мефодьевич Власенко. Нам хорошо было с ним, его присутствие делало нас немного увереннее. Но потом он уехал в Америку, и ответственность за украинскую часть была поручена мне.
— Когда вас ввели в состав Совета церквей?
— На съезде в октябре 2025 года. Вопрос о членстве в Совете поднимался ранее еще в Харьковском объединении, но в 2022 году мы выехали в Германию, и процесс остановился. Когда Александр Мефодьевич Власенко уехал, братья вновь стали поднимать этот вопрос. Начались согласования на разных уровнях, и окончательно меня ввели в состав членов Совета церквей на съезде.
— Какую цель вы видите перед собой как ответственный за объединение?
— Иногда люди чувствуют себя как на вокзале, в зале ожидания — ничего не делают, просто сидят на чемоданах. Такая жизнь расслабляет. Даже на вокзале можно достать из чемодана буклеты и раздать окружающим, и это будет правильно. Мы не знаем, сколько Бог определил нам здесь быть — может быть, ещё год, и мы возвратимся обратно. А кому-то определено жить здесь постоянно. Независимо от этого каждый должен на любом месте служить Богу тем даром, который получил.
Немаловажная общая задача, учитывая ситуацию на Украине, — оказывать материальную помощь своим по вере. При нашем совете организована программа оказания всесторонней помощи, и мы стараемся откликаться на нужды. Персональная ответственность каждого — подставлять плечо, не закопаться в рутину: работа, учёба, дом, а потом досуг и развлечения.
Ещё немаловажно жить принципами, которые отличают наше братство. Народ, который не помнит своего прошлого, не выстоит в будущем. Есть ценности, которые нас формируют перед будущими вызовами. Поэтому нам надо напоминать о тех принципах, которыми жили мы и наши отцы.
— Как вы представляете будущее украинской части Европейского объединения?
— Может быть, это прозвучит слишком пафосно, но я скажу: «Европа для Христа». Почему-то Бог определил нам быть здесь, у Него есть цель в отношении нас. Мы встречаем немало христиан, разбросанных по всей Европе: в Ирландии, Норвегии, Испании, Польше и многих других странах. Немало верующих потеряли свою христианскую идентичность, потому что в тех местах, где они находятся, нет здравых церквей. Мы находили верующих, которые по этой причине 19 лет не могли стать членами церкви. И вот сегодня появляются группки в Испании, Ирландии, Франции и других местах. Есть рассеянные дети Божьи, которых можно собрать воедино и которые могли бы быть светильниками на своём месте.
Господь дал нам возможность структурно сохраниться. Для чего? Может быть, Господу будет угодно вернуть нас обратно, сохранёнными в принципах, практике и устройстве церквей. Лично я бы хотел вернуться на родину, если бы обстоятельства позволили — я уже немолодой, у меня есть образ жизни и мышления, с чем трудно жить на новом месте. В то же самое время нужно быть реалистичными — если даже появится возможность, вернутся не все. Где бы мы ни были, важно показывать, что мы — письмо Христово.