ПОЧЕМУ НАРОД НЕ ВОССТАЕТ?

Продолжим беседу о секретах выживания диктатур, в качестве повода используя разбор бредовых фантазий, что беглый навальновец Владимир Милов преподносит нам в качестве единственно возможной стратегии «мирной борьбы» с путинизмом. Обязательно прочитайте начало, в котором я объяснил механизмы обретения легитимности Путиным и Лукашенко в глазах их подданных, что делает авторитарные режимы в XXI веке вполне жизнеспособными. Милов постулирует следующее:

Стратегия мирного протеста – единственный рациональный путь. Достижение российской и белорусской оппозиции в том, что она не сворачивает с этого пути. Это не дает власти возможность обвинить их в экстремизме.

Чувствуете, как нагло он пытается трахать вам мозг? Достижением может быть только закрепленный политический результат, а следование «мирному» пути белорусами привело к полному провалу протестов 2020 г. В текущем году оказались подавлены любые проявления протестного движения. Если это достижение, то что тогда считать неудачей? И, кстати, штабы Навального путинский суд легко признал экстремистской организацией, отсутствие оснований для этого никого не смутило. Власть при необходимости объявит самых мирных котяток львами-людоедами, и общество это схавает.

В свое время Ленин придумал религиозную мантру «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Если не пытаться задуматься над смыслом сказанного, то оно кажется дюже вумным. Так же и Милов произносит много слов, которые кажутся разумными, если не пытаться их обдумать. Но ни один проповедник секты «мирных протестунов» не может ответить на элементарный вопрос: как конкретно «мирные протесты» могли бы сменить, например, власть цапков в станице Кущевская? Согласитесь, эта задача несравнимо меньшей сложности, чем выковыривание из бункера упыря-чекиста.

Есть выдуманный идиотами с Ютуба розовый мир, где побеждают «мирные протесты», а есть реальность, которую можно исследовать с помощью методов статистического анализа. Это сделал Андрей Илларионов (хоть и бывший путинский чиновник, но не идиот): он перелопатил 266 попыток неконвенциональной смены власти за последние полвека (ранее «мирные» протесты искать просто нет смысла), и установил, что «мирно», то есть строго в легальном поле, победа была достигнута лишь в 7 случаях из 120 попыток смены государственной власти в странах с несвободным режимом, причем исключительно в ситуации, когда правящий режим НЕ РЕШАЛСЯ давить оппозицию силой (пять случаев приходятся на период развала соцлагеря в 1989-1991 гг.). А там, где власть спускала на мирнопротестующих цепных псов, а те не отваживались дать отпор (13 случаев), успешных кейсов ровно 0 (ноль).

Делаем рациональный вывод: выбор стратегии восставшими зависит от того, какую стратегию применяет их противник. Именно это, а не отвлеченные соображения морального характера определяют, какой инструментарий использовать для свержения правящего режима. «Толстовцу» Милову стенающему, что революционерам нельзя пользоваться грубой силой, поскольку это ставит их на одну доску с теми, с кем они борются, я напомню незыблемое правило: Ictorae non arbitrare – победителя не судят. Ну, и раз уж мы перешли на латынь, то Vae victis – горе побежденному, даже если он проиграл, не замарав рук.

Я не спорю, хорошо было бы свергать власть без пота и крови, демонстрируя в Твиттере свое интеллектуальное и нравственное превосходство перед правящим режимом. Но кто выступает арбитром в этом противостоянии? Милов считает, что население – оно поддержит галочкой в бюллетене того, кто предлагает вкусняшный образ будущего:

Образ будущего – на нашей стороне. Большинство россиян (и белорусов тоже) хотят перемен. Поэтому мы победим на честных выборах!

Тут, правда, мы утыкаемся в закольцованное противоречие: чтобы провести честные выборы, на которых будут конкурировать образы будущего, надо сначала взять власть, а взять ее «мирно», легально можно только на честных выборах, которых нет. Как показала практика, головы, в которых есть «образ будущего» разбиваются в кровь омоновскими дубинками так же, как головы случайных прохожих, живущих «вне политики».

Вообще, конечно, смешно, когда Милов пытается балаболить на темы, в которых он полный ноль, например о выборах. Нельзя сказать, что Светлана Тихановская победила на президентских выборах усатого дуче, поскольку выборы не состоялись – процесс опускания бюллетеней в урны был, а подсчета голосов – нет. Однако с уверенностью можно сказать, что большинство пришедших на выборы отдали свой голос именно ей. Вот только она никакого образа будущего не сочиняла, наоборот, обещала возврат к старому – к Конституции 1994 г. Никакой диктатор не позволяет провести выборы, на которых он проигрывает, а если проигрывает – не признает результаты. Исключений из этого правила нет. Если я не прав, назовите мне имя тирана, который, проиграв выборы, подчинился воле избирателей и оставил пост.

Но в данном случае важно даже не это, а то, как видит мир диванный теоретик Вова Милов и еще миллионы ему подобных розовых эльфов: дескать, диктаторский режим сам себе копает яму, поскольку делает жизнь народа с каждым днем все более мрачной и невыносимой. И тут появляются оппы – люди со светлыми лицами, которые надувают в своих бложиках и ютубчиках мыльный пузырь Прекрасной России Будущего(с) или в белорусской интерпретации Страны для жизни(с), противопоставляя сей ослепительно прекрасный образ будущего ужасному настоящему. И народ такой: «Вау, как круто! Хотим, хотим! Говорите нам, что делать, мы готовы правильно голосовать и махать флажками на площади до полной победы…».

Вы так представляете себе «мирную» революцию в правовом поле? Я, наверное, пипец, как расстрою наивных навальнят и «невероятных» белорусов, но к реальности эта умозрительная модель совершенно не имеет отношения. Просто потому, что, чем более беспросветно настоящее, тем меньше обыватель задумывается о будущем. И вообще привычку задумываться утрачивает. Будущее становится ему совершенно неинтересным. По этой причине мы наблюдаем необъяснимую на первый взгляд ситуацию: чем более мрачная жопа наступает в стране, тем сильнее быдло поддерживает власть, а уж если дело доходит до реального голода, то тут просто приступ экстатической любви к хозяевам приключается. Смотрим на Туркмению, Венесуэлу, Северную Корею, Кубу, Гаити, Сомали, Эритрею, ЛДНР, прочие задницы мира, и удивляемся: почему население, доведенное до крайности, не свергает позорно обделавшийся режим? Для того, чтобы понять это, нам предстоит разобраться в феномене, называемом социальное исключение.

Объясню его без всякой заумной академической тягомотины на живых примерах. Понятие социального исключения, как коллективного феномена, выросло из определения социальной изоляции, применимого к индивиду. Если следовать линейной логике, то чем в более худших условиях индивид обитает, тем выше у него должна быть мотивация преодолеть это состояние. В реальности же мы наблюдаем обратное: достигшие социального дна зачастую не страдают по этому поводу, оценивают свое положение как «вполне норм», и в приоритете у них не учеба, работа, сохранение здоровья, сексуальная и социальная самореализация, а стремление что-то по-быстрому украсть, продать и просадить бабки на бухло, наркоту и подзаборных шлюх. То есть по мере маргинализации субъекта происходит катастрофическое падение потребностей и социальных запросов.

В группе эти процессы протекают быстрее, возникает эффект социального резонанса. Кто застал в сознательном возрасте «лихие 90-е», возможно, сам наблюдал, как целые села в РФ спивались, заводские микрорайоны и поселки превращались в криминальные и наркоманские клоаки. Подросток становился перед выбором: быть в стае, принять навязываемые ею социальные стандарты, или противопоставить себя обществу, стать изгоем. Последнее, по сути, тоже являлось актом социальной изоляции, но не от общества в целом, а от локальной среды.

Это явление, активно исследуемое в 80-90-е годы, как феномен коллективный, получило наименование социального исключение. В широкий обиход входят термины «эксклюзия» и «ундеркласс» (низший класс). Состояние маргинальности начало рассматриваться не как девиантное, временное, наступающее вследствие выпадения индивида из класса, социальной страты, привычной среды вследствие стечения неблагоприятных факторов, а как состояние стабильное, постоянное, ВОСПРОИЗВОДИМОЕ. То есть можно вести речь о возникновении нового «класса дна» со своей социальной иерархией, этикой, устойчивыми формами культуры, поведенческими паттернами.

Совершенно справедливо движущим фактором масштабной эксклюзии считаются экономические процессы, а именно безработица, нарастание имущественного неравенства, дисбаланс в развитии территорий, общая архаизация экономических отношений. В Европе драйвером социального исключения становится массированная миграция, склонность «новых европейцев» окукливаться в социально-культурных гетто. На быстрый рост низшего класса в странах Латинской Америки и Африки, некоторых стран Азии оказывает ключевое влияние демографическая ситуация (неконтролируемая рождаемость при снижении детской смертности). Проще говоря, потребности экономики в рабочей силе растут гораздо медленнее, чем население – это приводит к стремительному разрастанию ундеркласса, и в конце концов он начинает численно если не доминировать, то ставить на повестку вопрос: кто тут, собственно, является большинством?

Какое влияние оказывают процессы социального исключения на политику? Как указано выше, эксклюзия сопровождается падением потребностей индивидов, уровнем социальных запросов, примитивизацией стандартов поведения. Одним словом, это можно назвать архаизацией. Поэтому неудивительно, что ундеркласс становится носителем консервативных и при этом примитивных, мракобесных ценностей. Если в 60-70-е годы в странах Ближнего Востока, Магриба, Иране и Афганистане доминировали процессы модернизации экономики, вестернизации культуры, то из-за демографических перекосов к 90-м годам во многих странах ундеркласс разросся настолько, что стал определять мейнстрим. Например, если в 1960 г. население Египта насчитывало 29 млн человек, то сейчас уже 101 миллион. Подавляющее большинство из представителей ундеркласса находятся в состоянии экономической депривации (угнетения, ущемления возможностей) и не имеют доступа к социальным лифтам. Одним из компенсаторных механизмов становится обращение к религии, причем в примитивизированных, агрессивных, фундаменталистских формах проявления.

Если смотреть в политическом контексте, то разрастающийся низший класс пытается преодолеть ущербность не через сокращение отставания от «среднего класса», а через уничтожение последнего, навязывание ему своих примитивных социальных стандартов. Поэтому в экономически стагнирующих странах третьего мира модернизационный тренд сменяется инволюционными процессами, возвратом к феодализму. Именно это делает актуальными формы политического устройства, характерные для середины прошлого века и даже более ранние. В отдельных случаях мы наблюдаем откровенные попытки ренессанса средневековых социальных моделей (Йемен, Палестина, ИГИЛ, Афганистан, отчасти Иран). В РФ яркий образчик инволюции, то есть отката, дает, например, Чечня (обращаем внимание на фактор демографии – он многое объясняет!).

Россия, Украина и Беларусь с демографическим кризисом «перепроизводства» не сталкиваются, здесь даже наоборот, население сокращается. Однако ундеркласс стремительно разрастается вследствие катастрофического падения уровня потребления, роста неравенства доходов. Как следствие – консервативные тенденции, архаизация становятся доминирующими в социально-политических процессах.

Да, тенденции в обществе носят разнонаправленный характер. Скажем, в Москве формируется очаг относительного благополучия, столица становится своего рода заповедником, в котором в тепличных условиях произрастает средний класс, формирующий модернизационный запрос. Но даже там мидлкласс численно не доминирует (ковидобесие его еще более подкосило), а замкадские дистрикты соревнуются между собой в погружении в болото архаики и варварства. Доминирующим в политической повестке становятся, можно сказать, реликтовые дискурсы: для РФ – неоимперская ордынско-экспансионистская модель; для Беларуси – ренесанс совка (хотя и там остаются очаги модерна, например Парк высоких технологий).

Даже в Украине происходят процессы, характерные, например, для Галичины конца XIX века, направленные на выстраивание украинской идентичности и создания культурно гомогенного социума, националистический фетишизм. Можно, конечно, спросить: а как вам, хлопцы, перевод документооборота на мову и массированное насаждение в сознание комплекса исторических мифов (порой деструктивных, формирующих комплекс жертвы) поможет решить задачи модернизации экономики? Да никак! Но запрос на возрождение архаики всегда проще удовлетворить, нежели форсировать развитие. Конкурировать с более развитой культурой сложно, это ж надо подтягивать свою. Однако стоит запретить «чуждое влияние» - и проблема решена! Плевать, что в культурном генезисе изоляционизм смерти подобен, что развитие обеспечивается именно конкуренцией, взаимопроникновением и заимствованием. Не можешь победить по правилам – просто меняй правила…

Однако вернемся к конкретной проблеме преодоления последствий инволюции, выразившейся в деградации политических систем до состояния реликтовых авторитарных диктатур. Милов активно навязывает аудитории концепт, согласно которому данная проблема решается проведением честных выборов. Однако доскональное соблюдение демократических процедур не гарантирует от сваливания общества в пучину фашистской диктатуры, если в нем не укоренены демократические ценности. Это доказывается тем неоспоримым фактом, что более 90% всех ныне здравствующих диктаторов пришли к власти в результате демократических (ну, хотя бы по форме), а зачастую реально конкурентных и свободных выборов.

Для того, чтобы успешно осуществить демократический трансферт, в обществе должен сформироваться запрос на модернизацию (развитие), что есть сущность ценностная. Фишка в том, что спрос на ценности модерна, одной из составляющих которых является демократизация, возникает лишь по достижении определенного уровня благосостояния. Нищим демократия, прогресс, не нужны. У них приоритетом является биологическое выживание, а в духовной сфере доминирует спрос на незыблемые ценности (фундаментализм) и стабильность, что в корне противоречит понятию «развитие», связанному с отказом от устоявшихся ценностей и стереотипов.

Проще говоря, людям, выброшенным на обочину, образ будущего не интересен, их вполне удовлетворяет образ прекрасного прошлого, который диктаторы преподносят с декоративной пышностью и пропагандистской помпой. В результате возникает довольно любопытная ситуация, когда предлагаемая либералами проекция будущего конкурирует не с ужасным настоящим, а с ослепительно прекрасной картиной прошлого, вернуться к которому мешает лишь кучка недобиты врагов. На самых честных-пречестных выборах тут гарантированно победит консервативное большинство!

Отсюда делаем вывод: процесс социального исключения создает надежный базис для существования авторитарных диктатур. Так что ничего удивительного, что они не поднимают уровень благосостояния масс, а практикуют обратное. Не потому, что не могут, а потому, что рост благосостояния ведет к формированию новых запросов, например, на качество госуправления, что ставит под сомнение дееспособность существующей элиты.

Напомню, что экономическая депривация – ключевой драйвер нарастания ундеркласса – приводит не к возмущению, стремлению вернуть утраченный социальный статус и стандарты потребления, а к снижению уровня запросов. Это приводит не к росту протестных настроений вследствие обнищания масс, а к биологизации существования (известная у белорусов формула «чарка-шкварка-иномарка») и деполитизации общества (хатаскрайничеству), то есть исключению из активной общественной жизни. Последнее проявляется в росте этатизма (обожествление государства), патернализма (делегирования заботы о своем существовании начальству. Барину, национальному лидеру-каудильо).

Описанные процессы расширяют социальную базу диктатур, принципиальные противоречия существуют между политической верхушкой и средним классом, который сегодня стремительно усыхает и теряет силу, но не между классом дна и верхушкой. Так что перспектив у цветочных революций нет никаких. Однако общество, разумеется, не может бесконечно накапливать противоречия, системный кризис в любом случае неизбежен, он произойдет даже вопреки желанию масс. О его природе и возможных стратегиях социальных преобразований поговорим далее. (Продолжение следует)