Поцелуй жасмина

специально для моих друзей Love&Duckspace ❤️

Снежинки падают на камень, купель дышит стылым воздухом. Зейн опускает руки в воду, пальцами ломая тонкий и прозрачный лед. Кожа мгновенно краснеет, ноет, пальцы немеют. Холод вгрызается в кость, бежит с поясницы к шее, считает позвонки, хватает голову тощими пальцами и сковывает мысли. Молитва срывается облачком с губ. 

Господи, остуди плоть, остуди сердце, остуди меня, как зима остужает реку — пусть река промерзнет до дна, пусть я до кости промерзну. 

Под сутаной нательное из мешковины царапает спину, и он гонит мысли о ноготках. 

Замкни страсть в ледяной темнице, отведи соблазн быть замеченным, дай сил не искать взгляда, не глядеть в глаза, шею, бутон жасмина, пусть холод утешит плоть, станет стражей чувствам, броней для слабости, даруй покой и огонь отринь — аминь, аминь, аминь. 

Руки сводит судорогой, и боль расставляет границы, боль очищает, напоминает о том, как живо то, что нужно вытравить, задавить. 

Желание. 

Его желание. 

Его желание справило восемнадцатые именины, его желание молчит на службах и смотрит в пол, его желание открывает пухлые губки и дразнится язычком — и он кладет гостию в рот, причащая. Она жует, взгляда не отводя, и он должен смотреть насквозь, но спотыкается о ключицы, шею, цветок жасмина в серебре и на красной нитке. Он замечает руки, запястья, вен трещинки, кожу белую, словно снег, ремешок тоненький тонкую талию опоясал, юбок ткани скрывают бедра — и стыд под сутаной до мяса глодает тело, стыд трусит руки, и чаша с алтарным вином дрожит, стыд смеется над ним в ночи, когда он молитву зубами давит, стыд смотрит цветком жасмина с ее груди.  

Метель завертью зовет наружу; снег слепит, ветер лицо бичом стегает, ледяная крошка под сапогом хрустит. Волк в далеких и плотных сумерках на луну воет, ели качают кронами, в синих ночных тенях огоньки дрожат да лес стонет. За спиной — греховная чернота, и Зейн поскорее заходит в храм, с волос и плеч снежинки скидывает. После вечерни свечи еще горят, худые языки к фитилю жмутся и воск лижут, тени зыбкие на стенах пляшут. Воздух густ от молитв и ладана, в витражей щели снег забился. Она — в полутемном храме, на коленях перед ликом святым, руку к стопам на кресте тянет, пламя свечи искоркой золотой манит. 

Господи, остуди, господи отведи, господи, дай мне сил. 

Пастырь к свету ведет — Зейн стоит в тени, пастырь из тьмы выводит — Зейн во мрак зовет, и она встает, изящно с колен поднимаясь, тень ресниц на щеках дрожит, тени скользят за ней, как вода за ладонью. Исповедальня мглой скрыта, она вновь на коленях — пальцы в замок сжимает, губами к решетке жмется, дышит часто. Говори, дитя, Зейн молчит — все слова горчат, язык льдом колет. Здесь любая вина говорящего тает снежком в руке — но только не слушающего, и если он скажет, то грех отпустит — свой грех тяжел, не вынести. 

— А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше, — дыхание девичье близко, и жасмин в темноте серебром мерцает. — Любовь покрывает множество грехов.

Дьявол, обретший плоть, демон, сложивший крылья, Люцифер, взирающий на свет сквозь решетку изгнания, шепот твой — искушение, ты любовь извратила, низвела до желания. Господи, остуди… 

— Любовь не делает ближнему зла; любовь есть исполнение закона. Плод же духа — любовь…

Зейн не видит грань между святостью и безумием, голод рождается в полой кости, глубоко под рясой, под нательной рубашкой из мешковины, и пожар рождается подо льдом. Кто я — отец святой, я изгнанник? служитель твой? тот, кто посмел огонь возжелать для себя? Кто же я? 

— Возлюбленные, будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога..

…кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь. Зейн поднимается тяжело, морок слов мысли кружит, шорох шторки слышен едва-едва, она жмется испуганно почти к стене, но глаза не врут, исподлобья змеей смотрит, взгляд с поволокой, вызовом и грехом — хоть греха не знала. Зейн смотрит сверху, шагает внутрь, и каждый, кто возжелал, уже в сердце своем согрешил — сердце чистое сотвори во мне, я свое осквернил; и разов не счесть. 

Два шага, и он прижимает к стенке, коленом раздвинул бедра, ладонь в волосы запустил, носом ведет по шее. Я же совсем чуть-чуть, я не вкушу греха, только вдохну, как локон жасмином пахнет, пульс за ушком проверю пальцем, от щеки откушу кусочек — от губ, подбородка, шеи, господи, остуди, языком языка коснусь, я ладонь по бедру веду, я в аду, я в аду, я в аду! 

Юбка шуршит негромко, он рукой затыкает стон, и белье исподнее по ноге скользит, стыд узлом затянулся в горле. Отступи, оторвись, замерзни, она изгибается навстречу ласкам, тает льдом под огнем, и он кусает шею, он оставляет след и теснее жмет, упирается лбом в ключицы, упирается членом в лоно, она упирает в плечо ладонь, она затылком уперлась в стену, она до крови губу кусает. Влага теплая, дрожь приятная, он толкается неглубоко и больно, рукой затыкает крик, тесно, душно, шепот буквы сливает в бред и он сам в бреду — я войду, я в аду, я войду! 

Мешковина кожу дерет до шрамов, боль ногтями впивается в плечи, в лопатки, шею; холод под ребрами растоплен жаром, он раскалывается пополам, ударяется лобком в лобок, на всю длину оказавшись в ней, замирает, глаза заплаканные смотрят пьяно, дорожки слез на румяном лице бледнеют, и он лицо поцелуями осыпает. Господи, прости, ты меня прости, за слабость мою прости! Сердце чистое осквернил, возжелал и прелюбодействовал, ангела совратил — она наклоняется к уху, шипит змеей: 

— В плоти моей не живет добро, в плоти моей — ты, ты — мой… 

Плоть враждебна духу, плод же духа — любовь, и любовь есть мир, и любовь есть ты, ты есть искушение. Гибнет выдох, застрявший в горле, гибнет дрожь, осевшая на ресницах, гибнет взгляд, клеймом обжигавший кожу, — все гибнет. Зейн толкается снова медленно и спокойно; медленно и спокойно целует шею, и узел стыда оборачивается петлей, колоратка душит. Исповедальня полнится стоном, слезами, шепотом, звуками поцелуев — голодных, жадных, горячих и влажных, — мрак мольбой полнится — ближе, больше, прощу, еще, — храм святой грехом и пороком полнится. Сладость кожи; сладость стона; сладость яблок в саду Эдема; восторг взрывается удовольствием, Зейн дыханием захлебнулся, телесной мукой, кровь кипит, пузыри прожигают жилы, и метель белым глаза застлала. Тело тяжелеет, стыд ледяной волной с ног катится, подбирается к горлу и голове, все в нем теперь лишено покоя — и в покое он. Она рукой между ног ведет, пальцами семя трогает, жмется щекой к сутане. 

— Плод же духа — любовь…

…и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога — и греха не знает. Зейн снова бредет к купели, через снег тяжело ступая, холодными пальцами красную нить сжимает. Сохрани меня, поцелуй жасмина, — поцелуй влажный ласкает мочку, — когда я приду — помани цветком. Проскользну змеей, в ледяной келье постель нагрею, на груди усну, лягу сверху и сяду сверху, святой отец, разве плод наш — грех? 

Нужно бросить жасмин, прикопать в снегу, в стылой земле для жасмина могилку вырыть, ногтями выцарапать, похоронить секрет, чтобы больше ее не видеть, чтобы весной не пророс росток. Придавить камнями, поставить крест — тайна навеки между ним и холодом, между стужей и серебром, между стыдом и льдом. Она под кожей — гнилая плоть, надрыв на ране и кость чернеющая. Глаза пьяные, с поволокой, крик громкий и боль резкая, худыми коленями сжимает бедра, пытаясь вытолкнуть. Прямо сейчас — выброси! на коленях прощенья выпроси, 

Зейн у купели снова, руки ломают лед. Кожа мгновенно краснеет, ноет, пальцы немеют. Мороз вгрызается в кость, бежит с поясницы к шее, судорога запястья ведет и крутит, боль очищает разум, рассудок становится холоден, вода под пальцами розовеет — 

из-за цветка, до ран зажатого в кулаке.